СЕМЬ ИСКУССТВ

Давайте, однако, поговорим о другом. Вы талантливый, начинающий поэт, неопытный ещё, но подающий надежды. Такие нужны советской литературе. Мы могли бы Вас поддержать, дать Вам возможность развиться, окрепнуть, получить признание. Для этого нужно совсем немного. Нужно только знать как, — главный редактор выжидающе замолчал.

Борис Шапиро

НЕУЛОВИМО

Этот текст — в чистом виде воспоминания. Он лёг в основу главы «Неуловимо» моего романа «Когда было тогда». Его поэтическая ось — знакомство с Юрием Влодовым. Влодов был первым профессиональным литератором из тогда живущих, с которым мне повезло познакомиться. Мы дружили до самой моей эмиграции из Советского Союза.

*

Бронька был сосед по коммунальной квартире, Бронислав Рафаилович Адамòвич, вор-карманник, каждые полгода возвращался из тюрьмы на несколько недель до следующей посадки. А мои стихи хвалил. Бронька настаивал, закадычный друг Кока (Колька Острогский) настаивал, папа, Израиль Соломонович Шапиро советовал пытаться. А Бетенька, мама Берта Моисеевна, качала головой и говорила: «Всё равно из этого ничего не получится. Не в той стране проживаем, не тот режим поддерживаем, не на том языке говорим». Мама говорила очень правильно, чётко выговаривая все звуки. Речь шла о том, что мне настала пора стихи не только писать, но и публиковать.

Целых две недели я отбирал стихи, пробовал их на зуб и на звук, пытался составить композицию поудачнее, и составил. Тогда выяснилось, что отобранные стихотворения сами выстроились в хронологический порядок. Всего отобрал шестьдесят четыре стихотворения и переписал их аккуратным квадратным почерком в школьную тетрадь. Переписал и понёс в редакцию журнала Юность, что на Маяковке, упросив папу написать мне увольнительную справку от школы, чтобы успеть в часы приёма. А сам потел от страха и стеснения, и сердце билось. Но тетрадку понёс.

Вот вывеска, замурзанный подъезд, деревянные перила, на лестнице полутемно. На площадке перед входом направо в редакцию, на последней ступеньке сидел невысокий щуплый человек и курил. Я хотел протиснуться мимо него, но тот спросил: «Куришь?» Я ответил: «Нет. Пробовал. Противно. Нет, не курю». «Ага», сделал вывод незнакомец, «значит, стихи принёс!» «Принёс», сознался я, почти заикаясь. «Тогда садись вот сюда рядом и читай», приказал тот, но как-то очень душевно. Я сел и вдруг осмелел и говорю ему: «Нет, ты первый читай!» Сказал и сам себе удивился. Он ведь мне в отцы годился бы или в деды, видно было не очень. Но собеседник воспринял это как-то очень нормально, пригасил сигарету о ладонь и произнёс почти нараспев:

Алкаш в этот вечер не принял ни грамма.
Развратник постился под сводами храма.
Безрукий до хруста постельницу стиснул.
Безногий притопнул и дико присвистнул.
Немтырь проорал мировую хулу.
Слепец в поднебесье заметил юлу,
Манящую смутным небесным приветом,
Воспетую неким бездомным поэтом…
А мудрый прохожий решил, что она,
Всего лишь — луна…

«А теперь ты». Я осмелел и промычал что-то одобрительно-невнятное и сказал: «Немтырь — это точно про меня», и прочёл:

Вяхирь, лесный глуботарь,
прокуравый лесозим,
волчно гулькает из трав
мошнику на задир:
— Гули мошник рдянобров?
Гули мошник лубопёр?
По ягоду, по ягоду зло болтлив
вихорево гнездо утопил дождём,
оборотень-великрыл.
А мошнику хула за обычай.

«Так», сказал собеседник прокуренным голосом и провёл рукой по волосам, «говоришь, хула за обычай», и прочёл:

Бурый ворон! Пропащая птица!
Сердце сковано высью.
За веками размыта граница
Между смертью и мыслью…
Жизнь — долга. Да и степь — не короче.
Страшен крест милосердья!..
Смертной плёнкой подернуты очи…
Пропадёшь от бессмертья!

«Да, и вот ещё», и добавил:

Был послушным послужником
Шёл по жизни за посохом.
Стал мятежным ослушником
Восхитительным ослухом!..
Ждёт смутьяна-художника
Путь нежданный, нечаянный…
И зовёт его Боженька
Сам такой же отчаянный!..

и светло посмотрел на меня, да, как-то очень светло. Я замялся, пожевал губу, собрался с духом и прочёл медленно-медленно, даже с риском, что пафосно:

АУТОДАФЕ

Всё нынче кувырком.
Торжественная свита…
И лысина сокрыта
под острым колпаком.
Темно, прохладой ночь залита,
невеста плачет под платком,
друг побежал за огоньком,
толпа колышется сердито.
Что тянут? Что ещё забыто?
Привстал аббат с лицом бандита,
кивнул. Монахи деловиты.
И пробирает ветерком
малиновое санбенито.
Легко быть дураком.

Незнакомец протянул руку: «Я Юра, Юрий Александрович Влодов[1]. Но ты зови меня Юра. А ты?» «Я Боря, Борис Израилевич Шапиро, соседи и друзья зовут меня Поэт», сказал я и смутился, снова упав в геенну социально значимых признаков и именований. А Влодов рассмеялся и прочёл:

ПЕРЕДЕЛКИНО

Лесная чаща без приметы.
Вот этой ломаной тропой,
Как сохачи на водопой,
На полустанок шли поэты.
Хрустел звериный шаг скупой,
И были в сумерках заметны
На лбах морщины, как заметы,
Лосиных глаз распах слепой…
Пичуги били из кювета…
Плыла медлительная Лета
Река, невидная собой…
И клокотали до рассвета
Колокола лесного лета —
Зелёной Родины прибой…

и добавил: «Сонет сонету друг и брат. Они оттуда в нас глядят не так, как мы — в Стикс или Лету — они рождают в нас Поэта, они нас лепят, как хотят». И продолжил, не дожидаясь ответа:

В зерцало степного колодца
Проникну, как в детские сны…
Я — пасынок русого солнца
И пасынок рыжей луны…
Я — Боженька, гость, полукровка,
Не ведаю сам, кто таков…
Как некая Божья коровка
Всползаю по стеблю веков…

Тогда я осмелел и снова стал самим собой, и прочёл:

Литàнии напевной серебро
Юродствующий танец.
Бесхитростно бело
Лукавое летанье,
Югорского шамана болеро.

и тоже продолжил ответным сонетом без перерыва:

Как слышу, так и напишу
из слов, танцующих в балете
при солнечном и лунном свете,
доступное карандашу,
и вечностью не дорожу,
пока любовь не тонет в Лете.
В бокалы музыку налейте
я к флейте губы подношу
и, просветляя дух, как встарь,
веселья песенной беспечностью,
я строю крылья, как кустарь.
Ещё пронизан человечностью
измен возможных календарь
там, где любовь граничит с вечностью.

и дальше, будто меня понесло. А Влодов слушал, да действительно слушал:

Сна нет.
И снов не будет впредь.
Не жди, что кто-нибудь приснится.
Ни умереть, ни улететь,
ни заново родиться.
Всё наяву, и жизнь, и смерть,
и исчезают лица,
и сутки прекращают длиться,
когда внимательно смотреть
умеешь.
Больше нет богов.
А идолам молиться
легко.

«Давай, ещё по одной», сказал Влодов. «Давай!» Влодов начал:

Над пышностью искусств, над сухостью наук,
Как будто где-то вне… в абстракции… вдали…
Вселенство во плоти, настырно, как паук,
Сосёт из года в год живую кровь Земли…
Спаси людей, любовь, от непотребных мук! —
От жизни исцели! — от смерти исцели!..

А я ответил на это:

Не унизить ненавистью душу —
это работа.
Делай её всю неделю
и по субботам!
На помощь себе
никого не зови,
ни друга, ни Бога, — и место
создашь для любви.

Влодов встал, и я тоже встал. Влодов приобнял меня и сказал: «Иди, иди, Боря, иди, стучись в нашу поэзию. Ничего у тебя только не выйдет». Я выпучил, наверное, глаза: «Почему не выйдет?» Влодов ответил: «Не выйдет, потому что ты Поэт», и подтолкнул меня к двери редакции. Дверь была закрыта, но не заперта, и я вошёл.

*

Открыл тяжёлую, тёмно-коричневую наборную дверь и вошёл в хорошо освещённый длинный коридор. Его другой конец терялся в неразличимой дали. У самого входа слева за небольшим письменным столом сидела пожилая женщина и помечала что-то в большой разлинованной книге, похожей на классный журнал. «Что вам нужно, молодой человек?» спросила она вполне дружелюбно, не отрываясь от дела.

«Я вот.., тут, это.., ну… стихи принёс», замямлил я, снова став школьником, не знающим, выучил ли он урок. «Тетрадь или папку?» спросила дама. «Тетрадь». «Имя, фамилию, адрес, телефон написали?» «Да, написал», подтвердил я, «я живу у родителей». «Вот и хорошо. Оставьте всё у меня. Мы свяжемся с Вами, когда время придёт». «?» «Ничего, ничего, мы сами свяжемся с Вами, когда нужно будет. А сейчас идите, до свиданья!». «До свиданья» — я закрыл за собой тяжёлую дверь.

Влодова за дверью на лестнице уже не оказалось. Но оказалась по нему какая-то очень правильная тоска, настоящая родственная. Юрий Александрович сам позвонил через несколько дней, и мы встретились. Наверное, телефон в редакции узнал. Мы ещё многожды встречались. Но об этом совсем другая история. Совсем другая.

*

Про поход в редакцию Юности я уже несколько подзабыл. Но пришла осень, и мне напомнили.

Мама Бетя сказала: «Сынуля, тебе звонили из редакции Юности. Вот телефон, отзвони, спроси Марию Степановну. Она секретарша главреда». Я отзвонил. Меня хотел видеть сам главный редактор Борис Николаевич Полевой.

Маяковка, но с другой, не парадной стороны. Замурзанный подъезд, деревянные перила, на полутёмной лестнице зияющее отсутствие Юры Влодова.

Бессменная Мария Степановна проводила меня к двери в кабинет самого Бориса Николаевича. Дверь большая, тяжеленная, открывалась легко и бесшумно. Всё в кабинете было тяжёлое, тёмно-коричневое, дубовое. «Проходите, Борис Израилевич, садитесь», показал Борис Николаевич на стул у стола напротив себя. Но сам из кресла не встал и руки не подал. В руках он держал мою тетрадь.

― Сколько Вам, простите, лет?

― Шестнадцать.

― А когда последние стихи в книжке писали?

― В пятнадцать.

― Ну, поздравляю! Юношеское, конечно, но неплохо, неплохо. Дыхание свободное, рифма не засижена. Очень неплохо. Публиковать Вас, однако, не можем.

― Почему же не можете, если неплохо? — спросил я. Я перестал понимать, зачем меня сюда пригласили.

― Видите ли, — начал Борис Николаевич, как-то не очень уверенно подбирая слова, — в вашей поэзии постоянно чувствуется нечто неуловимо не наше.

― Как же это «не наше» чувствуется, если оно неуловимое? — переспросил я. Видимо, конструктивное мышление будущего физика давало уже себя знать.

Борис Николаевич улыбнулся и подмигнул:

― Ну, это не так сложно. Давайте, однако, поговорим о другом. Вы талантливый, начинающий поэт, неопытный ещё, но подающий надежды. Такие нужны советской литературе. Мы могли бы Вас поддержать, дать Вам возможность развиться, окрепнуть, получить признание. Для этого нужно совсем немного. Нужно только знать как, — главный редактор выжидающе замолчал.

― И как же? — переспросил я после паузы, начинавшей уже становиться неловкой.

― О, это довольно просто. У Вас в тетради шестьдесят четыре неплохих стихотворений. А через полгода их может стать сто или сто двадцать. Мы пустим Вас в двух публикациях в толстых журналах, ну, скажем, у нас и в журнале Знамя. А потом выпустим книжку и опубликуем рецензию. Этого будет достаточно, чтобы принять Вас в Союз Советских Писателей. И Вы сразу становитесь профессиональным писателем. Вы можете подавать заявления на получение авансов для работы над начатыми или запланированными произведениями, романами, поэтическими сборниками. На эти авансы можно жить и даже очень неплохо.

― А что, если я роман не закончу или стихи забракую?

― Авансы не подлежат возврату. Если планы или возможности изменятся, то это риск государства и обеспечение Вашей творческой свободы.

― Звучит заманчиво, — сказал я, всё ещё ожидая подвоха.

― В случае успеха у читательской публики издательства выплачивают гонорары. Если тиражи миллионные, то и гонорары соответствуют. Как Вы думаете, откуда у наших писателей квартиры, дачи, машины, заграничные поездки? Это всё гонорары, мой дорогой.

― Так что же Вам мешает опубликовать в Юности первую подборку из этой тетради на Ваш вкус?

― Видите ли, Борис Израилевич, в советской литературе работают советские писатели. В любом сообществе есть свои правила лояльного поведения. В нынешние шестидесятые годы наши правила стали на редкость либеральными и лёгкими.

В разговоре опять возникла пауза. Главный редактор продолжил:

― Вы же умеете писать стихи, ну, там ко дню рождения или порадовать дедушку на заказ.

― Да, умею, — подтвердил я.

― Ну и хорошо, — заулыбался Полевой, — будемте сразу готовить книжку. Вы напишите три хороших, несколько специальных стихотворения. Они никак не ограничат Вашей творческой воли и не обесцветят Ваш талант. Одно мы поставим где-нибудь ближе к началу, но не первым и не пятым. Второе где-то в середине, а третье, ну, скажем десятым от конца.

― ???

― Нет, не беспокойтесь, ничего плакатно нарочитого. Не нужно панегириков. Не нужно даже, чтобы это было позитивно, критикуйте, сколько захотите. Нужно только упомянуть или, хотя бы, намекнуть. Пусть даже не каждый поймёт, на что Вы намекаете.

― ???

― Один только раз про Партию, можно даже про перегибы. Один раз про Ленина, а если не про Ленина, так про революцию. И ещё раз про стройки.

― ???

― Пусть не коммунистические, но хотя бы комсомольские.

― Нет, спасибо. Это мне действительно не подходит.

― Ну, вот мы и уловили, — сказал Борис Николаевич с широко распахнутой улыбкой, — вот и уловили! Только Вы не торопитесь с ответом, Борис Израилевич, подумайте, не торопитесь. Позвоните мне ещё через недельку-другую.

― Большое спасибо, Борис Николаевич, — сказал как-то вдруг грустно повзрослевший я, — мне не нужно думать, я это и так уже знаю.

― Ну, тогда до свиданья. Вот Ваша тетрадочка. Но если надумаете, обязательно позвоните. Дверь за собой не забудьте, пожалуйста, закрыть.

― Обязательно закрою, товарищ главный редактор, до свиданья.

Тут я почувствовал, что сдал ещё один вступительный экзамен. Может быть, даже самый важный…

*

Осень горела всеми клёнами и шуршала под ногами тем, что уже догорело.

В голове гудело. Я пересёк Садовое, задержался у афиш Зала Чайковского. Сегодня давали Реквием Моцарта со студенческим хором и оркестром под управлением Камиллы Кольчинской.

Я прошёл дальше и переулками вышел к Патриаршим. Нашёл пустую скамейку, сел лицом к воде. Берег зрелым шиповником свесился в пруд. Два лебедя, белый и чёрный, макали головы в воду. А их отражения тоже макали головы, но не известно во что.

Я достал ручку и стал, жуя воздух, писать в тетради шестьдесят пятое стихотворение. Жевал, зачёркивал, рисовал чёрного и белого лебедей, писал, зачёркивал, переписывал, пока не начало темнеть:

― Где ты, Адам? Где ты был?
Почему ты оттуда ушёл?

― Ах, я был в Раю.
Я ушёл, потому что узнал,
что зло — полезная штука.

― Что же ты помнишь о Рае?

― О Рае я помню одно.
Помню Еву в начале начал.
Я только Еву запомнил.

― А Бога ты помнишь?
Ведь, ты с Ним встречался в Раю!

― Нет, Бога не помню.
Я только Еву запомнил.
Бога не вспомню никак.
Кто это Бог?

― Зло и добро, не ты ли познал?
Ты сказал, что от зла много пользы.

― Да, зло полезно.
Но что такое добро,
не знаю, не помню, не ве…

― Ни добро не помнишь, ни Бога?

― Нет, ни Бога и ни добро
не вспоминаю никак.

― Уж не одно ли это и то же,
Бог и добро?

― Не знаю, не помню.
Я, кажется, их не встречал.

― И в Раю?

― Не помню. Наверное, и в Раю.

― Тогда ты наш человек.
Молодец! Можешь идти.

Написал и пошёл слушать Камиллу Кольчинскую. Было просто здорово. Ах, эта Камилла! Бедолага, женщина-дирижёр. Камилла — гений, но о дружбе с ней совсем другая история.

Примечание

[1] Я тогда записал стихи Юрия Александровича, память была ещё хорошая. А теперь я связался с вдовой Влодова Людмилой Михайловной Осокиной; её е-мейл и номер телефона я передал в редакцию. Она внесла исправления в мои записи и, будучи его правопреемником, разрешила публиковать его стихи и мои воспоминания о нём в любом виде и в любых изданиях при условии сохранения правильности и полноты текстов отдельных стихотворений.