СЕМЬ ИСКУССТВ

Греки страшно торговались и сбивали цену. Когда же наконец договорились и подавали деньги, то одеяло нельзя было греку так просто дать и получить деньги. Надо было подавать одеяло, но держать его. А грек подавал деньги, но держал их. И вот обе стороны держались и за товар и за деньги. А кто-либо третий из нас считал: “Раз, два, три!” Грек пускал деньги, а русский — одеяло. Только так можно было торговать с греком.

Борис Попов

НАШИ ЗА ГРАНИЦЕЙ

(продолжение. Начало в № 5/2025 и сл.)

В будни, когда были занятия, голод не так чувствовался, так как время шло быстрее. А в праздник или в дни без занятий я уходил к морю. Стирал всё на себя, сам весь мылся с мылом и поплавав, поныряв за ракушками или за какими-либо забавными предметами на дне, на глубине (один раз я выловил плоский камень, на котором была прихвачены известью ракушки, две ракушки. Одна лежала раскрытая как пепельница, а другая была в вертикальном положении, полураскрыта. В неё помещались спички. И на том же плоском камушке размерами приблизительно 10*15 сантиметров была прихвачена не то окаменевшая водоросль, не то какое-то подобие коралла бежевого цвета. Эта забавная вещь стояла у меня на столе пока кому-то не понравилась и он её унёс.), поныряв я ложился на горячий песок и засыпал. И получалось какое-то не то сонное, не то бессознательное состояние, которое было очень приятно. Просыпался я после захода солнца от вечерней прохлады и одевшись шёл домой. Приходил домой как раз к раздаче продуктов или, если удавалось кого-либо уговорить (я у Здорика выговорил помощь его Стародубовского корнета Орлова), то и после раздачи.

Иногда наши хитрые русначки добывали себе продукты из склада хитростью. Склад, как я уже писал, охранялся двумя часовыми-сенегальцами, ходившими вдоль коротких сторон (торцов) окружённого проволокой пространства. И вот собиралась компания и шла в Галлиполи к складу, когда выдачи и приёма не было. Ходили только двое часовых. Сенегальцы страшно любопытный народ. На этом и был основан “манёвр”. Близко одного из торцов двое или трое начинали бороться. Сенегальца это заинтересовывало так, что он переставал ходить и приковывал своё внимание к борьбе. Другой тоже не выдерживал и переминаясь постепенно отходил от своего торца и тоже глазел. А тем временем “главные силы” компании, снабжённые мешками, раздвигали проволоку и таскали из склада, что под руку попало и что ближе лежало. Потом подавался сигнал и борьба прекращалась. Это был довольно опасный способ добывания насущного хлеба, так как сенегальцы всё же были вооружены. А оружие они пускали в ход охотно.

В город я ходил довольно редко. Больше гулял в горы за черепахами и за палочками для вырезания себе шахмат, если не лежал на берегу Дарданелл. Там, на берегу, помимо сна и ловли занятных камней на дне, было интересно смотреть на проходящие суда. То были и пассажирские океанские и торговые. Иногда проходили в кильватерной колонне военные флотилии, состоявшие из больших единиц с миноносцами и подводными лодками. Ближе к противоположному берегу всегда бывало много парусных рыбачьих судёнышек. Там, на той стороне, был Кемаль-паша. Легендарный, тогда ещё не признаваемый, восстановитель порядка и восстановитель новой Турции. Он заводил новые порядки, отменял фески и гаремы, но, главное, восстанавливал и реформировал турецкую страну. Все турки шли за ним, и победители рано или поздно должны будут его признать. Наши симпатии были на стороне турок, хотя они и были во время войны с немцами. Как народ, как люди, они были несравненно лучше греков. Мы это познали на себе. Турок был честен. Когда любой из нас, бесправных, имел дело с турком, то турку мы могли верить. Можно было, продавая ему что-либо, оставить вещь у него и прийти за деньгами на следующий день. Он заплатит всё до копеечки. А с греком надо было быть очень осторожным. Я ходил, например, с товарищами в деревню греческую, что была недалеко от Дарданелл, вправо от устья нашей речушки. Греки страшно торговались и сбивали цену. Когда же наконец договорились и подавали деньги, то одеяло нельзя было греку так просто дать и получить деньги. Надо было подавать одеяло, но держать его. А грек подавал деньги, но держал их. И вот обе стороны держались и за товар и за деньги. А кто-либо третий из нас считал: “Раз, два, три!” Грек пускал деньги, а русский — одеяло. Только так можно было торговать с греком.

У меня был единственный трофей со времени гражданской войны — часы швейцарские, марки “Cima” с цепочкой из чёрных и белых конских волос. Эти поделки из конского волоса были специальностью слепцов и тюремных узников в старой России. Эти часы я нашёл на поле боя у станции Репная, когда Чернецовцы сбросили в Донец очень большое соединение красных, форсировавших Донец над станцией Репная. Часы эти шли очень хорошо. Я их оставил и себя, а свои (я тогда носил папины серебряные, с резным механизмом) оставил дома и они, конечно, пропали. А мои от дяди Сани носил Папа и они как-то сохранились и в Ирбите Зина дала их мне. Теперь они у меня. Так вот те часы “Cima” у меня хотел купить грек-пекарь, куда я заходил за хлебом, когда бывал в Галлиполи. Я не хотел их продавать. Но однажды, проходя через турецкий базарчик возле турецкой столовой под открытым небом не выдержал аромата турецких блюд. И продал пекарю часы. Он, правда, заплатил за них не так уж плохо, кажется две лиры, но часть дал мне хлебом, то есть сэкономил свою прибыль на хлебе. Я должен был взять большой хлеб. Часть его съел с турецким обедом, а часть скушал по дороге в лагерь, куда донёс только жалкие остатки большого хлеба. Это была большая потеря.

В горах я охотился на черепах и подбирал палочки (веточки) для вырезания шахмат. Для вырезания шахмат я купил себе хороший стальной карманный нож. А веточки для шахмат должны были быть ровные, определённого диаметра и с определённых кустарниковых деревьев. Для разных фигур должны были быть разные диаметры. Для чёрных фигур я брал веточки с кустарникового дерева, у которого кора была почти чёрного цвета. А для светлых фигур я брал веточки с кустарникового дерева, у которого кора была оранжевого цвета, как апельсин. На всех фигурах и пешках у основания и в партии над ним оставлялись полочки коры. Чёрные фигуры и пешки после вырезания окрашивались сапожной чёрной ваксой. Шахматы я делал очень тщательно, вырезывал их так, что они были как точёные на станке. Посвятил я им очень много времени, но зато потом на них приходили посмотреть со всего лагеря. Шахматная доска была у меня нарисована на столе. Но кроме того я сделал шахматную доску кожаную. У меня была английская кожаная безрукавка на тёплой подкладке. Я её никогда не носил и она лежала у меня в вещевом мешке. Получил я её ещё в Крыму, вернее в Северной Таврии. Спина безрукавки была цельная. Вот из неё я и вырезал квадрат для “шахматной доски”. Изнанка кожи была светлая, ровная. Я разграфил её и выкрасил чёрные квадратики той же чёрной мазью для ботинок. Все шахматы и со свёрнутой “доской” помещались в блестящей, хорошо лужённой банке от французской свиной тушёнки (хорошие это были консервы!). Когда летом 1921 года в городе Галлиполи была выставка ручных работ русских в лагере, то “общественная молва” потребовала, чтобы я отнёс на выставку свои шахматы. Я долго не хотел. Но мне сказали, что я могу заломить за них такую цену (выставка была с продажей и все вещи должны были быть оценены). Я сдался и понёс своё “детище” в Галлиполи. Там посмотрел на вещи. Увидел там и шахматы… из мыла. Деревянных не был. Самые дорогие из мыла стоили 10 лир и на них была табличка “продано”. Я сдал свои шахматы и на вопрос о цене сказал: “50 лир”. На предупреждение, что могут не быть проданы ответил: “Я этого и хочу.” И ушёл. А когда пришёл недели через две на выставку, то, чуть не со слезами, расписался в получении 5 лир. Мне сказали, что остановился у моих шахмат какой-то не то американский, не то английский офицер, осматривал одну фигуру за другой, а потом осмотрел “шахматную доску” и сказал: “Заверните”. Я стал миллионером. Наскоро сделал себе другую партию шахмат — но это было не то. Ввиду того, что делал наскоро, порезал при этом себе палец на левой руке до кости и, прибежав с ним в околоток, что был возле нашей, в соседней палатке, упал в обморок, когда докторша сказала: “Покажите” и рана раскрылась как рот и из неё струилась кровь. Это был мой первый обморок в жизни. Слабость при виде собственной раны и крови появлялась иногда и впоследствии.

Когда я ходил в город, то обязательно заходил к той скале, на которой стоял маяк, разбитый во время войны. Но не маяк меня там интересовал, а морской прибой. Особенно красиво там было во время бури. Волны били в том месте со страшной силой и я долго стоял там любуясь прибоем. Ещё дальше от города, за маяком, был пляж. Чистый песок, мелкое море у берега, привлекали сюда много купальщиков. Я там никогда не купался, так как для купания там требовался купальный костюм. У мужчин хватало, конечно, соответствующих трусов. Но у меня их не было, а покупать их я и не собирался, так как вполне был удовлетворён купанием на моём пляже на берегу Дарданелл (за маяком было уже Мраморное море). Многих тянуло пойти на пляж за маяком не само удовольствие купания, а то, что там купались и женщины, как русские, так и местные. И вот тащились за 7 километров (да ещё за маяк) “киселя хлебать”, полюбоваться на “формы”, заниматься “глазным прелюбодеянием”. Но раз я туда побежал “полюбоваться”, но не на “формы”, а на черепаху. Накануне была буря, а на утро на пляже нашли огромную выброшенную прибоем черепаху. Волна оставила её на песке перевёрнутой на спину. Черепаху приспособили как пляжную аттракцию [пляжный аттракцион]. Её привязали длинным канатом к столбу вбитому в песок и тогда только перевернули на ноги. За что её привязали — не знаю. То ли за шею, то ли за ногу ? Эту махину легко было привязать, так как она ничего не боялась и не прятала ни головы ни ног. На черепахе этой катались верхом. Дня три продолжалось это удовольствие. Но на четвёртый на берегу черепахи не оказалось. Не было и вбитого столба. А след показал, что черепахе удалось вырвать из песка этот кол и она ушла в море и с канатом и с колом. Черепахи — народ живучий и канат с колом успеют отгнить, и черепаха через несколько лет будет опять на вольной воле — во всяком случае последнюю сотню лет она будет жить без каната. Одним из забавных зрелищ, которое можно было наблюдать в Галлиполи, было прохождение каравана верблюдов. У меня есть и эта фотография. Впереди шёл всегда ишак. На нём часто ехал турок, ноги которого почти касались земли. Кроме турка на ишаке были перекинуты 2 огромных высоких корзины тоже спускавшихся чуть ли не до земли. А за ишаком шли колыхаясь один за другим верблюды. Медленно, размеренно, равнодушно. Позванивали колокольчики на шеях у животных. Такие же колокольчики, как и здесь, вешают на шеи животным, с таким “булькающим”, а не звонким звуком. И ишак и верблюды шли деловито, с сознанием важности выполняемого дела и с большой покорностью.

В Галлиполи я пошёл с корнетом Орловым когда так трагически лишился своих шахмат. Мы с ним пробыли там целый день. Обедали в турецкой харчевне на базаре и после обеда ели восточные сладости. Потом пошли в винный погреб. Это, правда, не был погреб, а будка на берегу второй гавани. Там нам предложили самосского вина. Это было что-то бесподобное. Сладкое, с удивительно приятным ароматом вино. Те самосские, “так называемые самосские” вина, что бывали в Праге, ничего не стоят по сравнению с Галлиполийскими. Нам посоветовали попробовать это вино знающие люди, и мы остались очень довольны. Выпив “око” этого вина мы расхрабрились и пошли в турецкое кафе. Там выпили кофе и заказали себе и турецкий кальян, чтобы не отличаться от настоящих турок. И, надо сказать, произвели на них потрясающее впечатление. Жалели мы только, что не можем, как те старики, разглаживать себе бороды. Если бы они у нас были, то может быть нам понравился бы и холодный дым кальяна. Домой мы шли уже в вечерних сумерках и смеялись, что могли бы завершить день у гречанки. Но не смотря на молодость, а может быть именно благодаря ей, эта авантюра нам не улыбалась и осталась только в области шутки.

Я упоминал уже о нашем корнете Опацанове, умершем в больнице в городке. Он был похоронен на большом кладбище за городом, где лежало много солдат и офицеров. Умерших в лагере хоронили там же, там у кавалерии и пехоты были маленькие кладбища. На них были памятнички и деревянные кресты. Был также и общий, для всего кладбища, железный крест, который мог просуществовать годы. А на главном кладбище в Галлиполи Кутепов решил поставить до некоторой степени вечный памятник, вроде тех курганов, который строили в степях в древности. Была путём конкурса выбрана форма памятника: Шапка Мономаха из камня и бетона. Впереди чёрная мраморная доска. Фотография памятника, доски и процесса стройки памятника у меня есть — можете посмотреть.

В древности могильный холм насыпался так, что вся армия проходила возле могилы и каждый нёс в шлеме землю и сыпал на могилу. Так вырастал холм, курган. Может быть несли землю и по несколько раз, чтобы курган был повыше. Мы, по приказу Кутепова (Кутеп-паша, как его называли турки) должны были каждый принести камень минимально такого размера как было предписано в приказе. (“Благотворительности границы не устанавливались”.) Каждый полк нёс в Галлиполи камни в определённые сроки, все одновременно, во главе с командиром полка и всем штабом. И командир полка и все офицеры должны были нести камни собственноручно, что подчёркивалось в приказе. Полки шли с музыкой. Донести такой камень в город за 7 километров было не особенно легко. Но это только усиливало впечатление от этого предприятия. Некоторые “складывались”: выбирали очень большой камень и несли его на носилках. Так, например, та кабинка, где жил Щербаков, несла камень с гору. Шесть человек на специально сделанных носилках, едва его донесли до места стройки. Были случаи, что так “в складчину” везли камень на сделанной для этой цели платформичке.

Мне не удалось принять участие в коллективном относе камней. Я в это время был болен. Но всё равно после выздоровления я свой камень должен был отнести в одиночку и сдать его на строительной площадке под расписку, которую затем предъявил и сдал в штабе полка.

Памятник вышел на славу. Мы все были рады, что умершие в Галлиполи не будут скоро забыты. Что с этим памятником сейчас — не знаю. Перед отъездом Кутепов заботу о нём передал Городскому управлению. Тогда город Галлиполи принадлежал грекам. Скоро после нашего отъезда туркам вернули европейскую часть Константинополя с частью их бывших владений в Европе, к числу которых (возвращённых) принадлежал и Галлиполийский полуостров. Кемаль-Паша “отвоевал” проливы. Говорили, что турки, вернувшись, будто бы разрушили этот памятник. Но с другой стороны говорят, что люди, ездившие в Турцию, и именно в Галлиполи, в частном порядке, как туристы, видели этот памятник целым и невредимым. Не знаю, что правда. Хотелось бы, чтобы правдой было последнее. По-моему с точки зрения истории было бы лучше, если бы этот “курган” стоял и поныне.

Весной я всё чаще стал слышать название “Ари-Бурну”. Что это такое? Где это? Почему говорят об Ари-Бурну?

Выяснилось, что Ари-Бурну — это городок на берегу Дарданелл значительно южнее Галлиполи, в тех местах, где союзники во время войны пытались соединёнными флотом форсировать Дарданеллы и прорваться в Чёрное Море или хотя бы в Мраморное, и в окрестностях которого высаживался десант, который впоследствии турки полностью уничтожили.

В то время, к которому относится мой рассказ, то есть в 1920-21 годах, союзники собирали там в горах и в болотах кости погибших (а их было больше 20-ти тысяч) и строили там два или три кладбища. Одно было как раз на узкой полоске земли между берегом моря и проходившей вблизи его скалистой возвышенностью параллельной берегу, снижавшейся затем к большой долине на берегу вдававшейся в горы. На другой стороне этой долины было большое топкое болото под горами. Другие кладбища были в этой долине. Сколько их было всего — не знаю.

Путём опроса людей говоривших об Ари-Бурну я узнал, что на постройку этих кладбищ попало несколько русских из города и лагеря. Попали туда уже давно и заработали там хорошие деньги. И вот теперь об этом стало известно и все говорят об Ари-Бурну и о возможности заработать там деньги. Но как туда попасть? И как уйти из лагеря?

Я продолжал расследование и нашёл человека, который там был, но заболел и вернулся обратно. Оказалось, что можно при настойчивости получить отпуск туда. Правда, бывший там говорил, что стройка не то кончается, не то приостанавливается. Но всё же работы идут. Я стал хлопотать об отпуске. Это оказалось невероятно трудно. Командир полка отпуск дать не мог и с трудом согласился дать рекомендацию к начальнику дивизии. Тот и слышать не хотел и только когда я намекнул, что из беженского лагеря дают отпуска и сказал, что моё желание пойти поработать в Ари-Бурну твёрдое, только тогда дал рекомендацию в штаб корпуса. В штаб корпуса я ходил несколько раз пока мне дали отпуск на 3 или 4 недели (не помню), но этот отпуск надо было уже лично заверить во французской комендатуре в Галлиполи на основании письма от штаба корпуса. Французы дали разрешение легче всех и я стал собираться в поход.

С собою я взял от руки набросанный план пути с легендой, который мне сделал бывший в Ари-Бурну. на дорогу я получил трёхдневный паёк. В дальнейшем, до возвращения, паёк мне не полагался. Кое-что я сэкономил ещё раньше с помощью риса и черепах. (Это было ещё до продажи моих шахмат.) Кроме продуктов я взял два своих одеяла (я их не продавал. Считал, что одно может мне послужить как валюта. Тянул с собою и оба револьвера. С одной стороны может меня встретят там опасности. И звери и люди. Турок я не боялся, но вернувшийся говорил, что придётся проходить через две греческие деревни и советовал обходить их. А с другой стороны в лагере в моё отсутствие револьверы могут и исчезнуть. Воровство бывало. А револьверы были ходким товаром, главным образом у турок. Да и греки их охотно покупали.

И вот, в один прекрасный день, явившись с вечера своему непосредственному начальству, я ранним-ранним утром, ещё до восхода солнца покинул лагерь. Дорога сначала шла через расположения 1-го полка и затем артиллерии. Это был путь знакомый. Потом я вышел на дорогу, шедшую вдоль нашей речушки и некоторое время шёл по ней против течения речушки. За лагерем долина суживалась, а дальше я нашёл отмеченную в шагах примету и начал подниматься вверх по пологому склону, по ответвлению дороги.

Так я шёл и шёл, руководствуясь кроками. Обошёл греческие деревни, оставляя их вправо километрах в двух и вышел на широкое плоскогорье, безлюдное и почти без растительности. Дорога была совсем малоезженная, порою чуть заметная на каменистом грунте. Но я не боялся заблудиться, так как кроки не смотря на свою примитивность, давали точное представление о пути и прекрасные ориентиры. И, действительно, часа в 2-3 пополудни я прошёл возле старой заброшенной в полупустыне таверны, принадлежавшей, как мне сказали, какому-то старику-турку. Здесь был перекрёсток дорог и, как мне говорили, недавно влево за холмом должна была быть турецкая деревенька. Но это меня не интересовало. Мой путь лежал прямо по дороге и городок Ари-Бурну был уже недалеко, в каких-либо 15 километрах.

Весь путь к турецкой таверне я проделал без привала, только с маленькими остановками возле какого-либо ручья, чтобы закусить наскоро и помыть ноги. Последние очень помогало в далёкой дороге. Вымоешь ноги, ляжешь на спину и болтаешь ими над собою. Вся усталость проходит. И вот, пройдя около 3/4 пути к Ари-Бурну, я совсем не чувствовал усталости, несмотря на жару. Конечно, я был тогда молод и вытренирован тягостями гражданской войны.

Мне оставалось шагать больше 15-ти километров, так как кладбища и место боёв были на побережье за Ари-Бурну. Но через самый городок Ари-Бурну мне не надо быть идти. За поворотом дороги к Ари-Бурну я должен был уже идти без дорог, прямиком. Заблудиться было невозможно, так как кроки говорили, что видно оттуда уже море и в скалистом хребте виден будто бы искусственно проделанный проход, в котором я снова попаду на дорогу из Ари-Бурну к старым турецким укреплениям, которые клали для сопротивление во время попытки форсирования Дарданелл. А перед этим проходом мне надо было ещё пройти через разрушенную бомбардировкой, необитаемую деревушку.

Так оно всё и было. Пройдя через проход по прекрасному шоссе, я мог бы долго любоваться прекрасным видом. Слева шёл скалистый кряж, спускавшийся вниз, в большую долину, выходившую влево к Дарданеллам. За ней далеко впереди и вправо виднелись в дымке дали горы. Они были голые и поросшие кустарниковым лесом, дикие и неуютные в дымке тумана. А сама долина под ногами была сначала зелёной и красивой, но уходя вдаль и покрываясь туманной дымкой чернела и становилась неприветливой. Вдали, под горами в ней что-то поблёскивало — это наверно и были те болота, где, как говорили, утонуло больше 20-ти тысяч англичан и французов. А ближе ко мне виднелись вдали правильные светлые четырёхугольники разбросанные в долине. Это и были те кладбища.

Мне надо было идти вдоль скалистого кряжа, в котором были прорублены искусственные пещеры, со входами с этой стороны. А на противоположную сторону, к Дарданеллам они выходили амбразурами, в которые смотрели жерла пушек. За кряжем я должен был повернуть влево, обойти его и выйти в узкую прибрежную полосу, где тоже строилось кладбище.

По шоссе я подошёл к скалам и стал заглядывать в пещеры. В них ещё стояли орудия. Было странно видеть эту крепость, где не было ни одной живой души. В пещерах были следы разрушений от бомбардировки. Некоторые орудия были перевёрнуты. Иные стояли “поднявшись на дыбы”, иные были с разбитыми стволами, исковерканные наверно прямыми попаданиями. Кое-где амбразуры были ещё в почти полном порядке. Но большею частью вместо них были проломы в толстом слое скалы и через них открывался чудесный вид на узкую полосу берега и на Дарданеллы за нею. В море там и сям торчали мачты затонувших судов. Некоторые лежали у берега погруженные кормою в воду, а нос торчал в воздухе. Видно здесь было “очень жарко” во время попытки прорваться через проливы в Чёрное Море. А сейчас здесь была пустыня и было странно видеть военные объекты без часовых, открытые для всех проходящих. Правда, этих “проходящих” было не густо. Я за время своего путешествия не встретил на дорогах никого. Видел людей только издали в греческих деревнях и видел турка в его таверне на перекрёстке дорог — вот и всё. А здесь, возле старых бывших турецких укреплений не было никого. Я переходил из пещеры в пещеру и рассматривал следы прогремевшей здесь в 1915-ом году войны. 6 лет прошло с тех пор. Там, где могла расти трава — выросла трава. В амбразурах уже начали кое-где расти кустарники. Пока Кемаль-Паша не дойдёт сюда — здесь будет пустыня. Наверно укрепления на той стороне Дарданелл не находятся в такой “мерзости запустения”.

Особенно мне понравилось одно орудие. Оно было не стальное, как остальные, а бронзовое. Выглядело красиво. Ни ржавчины, как на стальных орудиях, ни того безобразного вида, как у них. Правда, и оно повреждено, но стоит как памятник, а не как ветхий хлам. К сожалению я тогда не посмотрел и не поискал на орудиях марок заводов. Может быть нашёл бы среди тех пушек и “землячку” из Плзеня…

Возле пушек и всюду вокруг них и вокруг и на скалистой гряде видна была масса осколков. Большинство было от снарядов солидного калибра. Были оторванные днища гранат, которые могли бы служить хорошей кастрюлей или ночным горшком. Были развёрнутые спиралью остатки гранат, были продолговатые куски разорванных вдоль гранат, которые было трудно поднять. “О поле, поле, кто тебя усеял…?” Мёртвые кости пособирали уже. Турки свои уже давно. А союзники — те сейчас, только в прошлом и этом году собирают свои, французские и английские кости и складывают их в землю, и ставят над ними кресты. А посреди площадки, на бетонной плите огромного размера как в толщину, так и в длину и ширину, ставят небольшой братский памятник. Как-то нелепо — на такой мощной плите и такой незначительный памятник.

Это кладбище открылось перед моим взором вблизи, когда я обогнул скалистый кряж, тянувшийся параллельно берегу. пришлось обойти и это кладбище и уже по самому берегу Дарданелл направиться к баракам, видневшимся за кладбищем.

Там были и складские бараки и жилые. Кроки были точные и по ним я без расспроса встречавшихся людей, пошёл прямо к указанному в них бараку. И там нашёл русских… Встретили меня приветливо. Были как раз заняты варкой ужина, который отличался, не в пример лагерному, обилием, хотя состоял из тех же продуктов: консервы, рис, тот же хлеб. Новое было только макароны, да конфеты. Хотя в Галлиполи тоже можно было купить конфеты. Жили тоже не лучше нашего. Только вместо палаток были стандартные складные деревянные бараки с топчанами внутри. Были там, правда, также замыкавшиеся шкафчики и тумбочки. Но особый уют они не создавали.

После ужина, за чаем меня опечалили сообщением, что это последнее кладбище, которое здесь достраивается; что рабочих уже не принимают и скоро распустят всех вообще. Сообщение было неприятное — следовательно не удастся заработать. Потом стали шутить по поводу построенных “кладбищ”. Правда, кости собирали повсюду, свозили со всех мест боёв. Закопали, кресты поставили. Но зачем посредине кладбищ стоит закопанная в земле до самой скалы, огромная железобетонная плита — это никому не понятно. Может быть впоследствии здесь поставят могучие памятники там, где теперь стоят скромные. Здесь работали одно время наши артиллеристы. Так те смеялись: “Какие там фундаменты для будущих памятников! Это же площадки для артиллерии!”

Не знаю, верить этому или нет? Одно ясно, что эти площадки не для тех скромных памятников, что сейчас там поставлены. Конечно, воздвигая эти кладбища надо думать на 10 столетий вперёд. Ведь не на 10 лет строятся эти кладбища, а на века. Иначе не было бы смысла их строить здесь в пустыне. А ставить орудия так открыто — кто это будет делать, когда теперь всё военное лезет в землю? Зачем это, когда вокруг так много скал и гор, где можно устроить форты лучше, более мощные и укрытые. не верится мне что-то, что это площадки для пушек. Скорее там будут памятники, рассчитанные на столетия. Построили же мы в Галлиполи свой по возможности мощный памятник? Вот может быть и французы с англичанами хотят сделать такой жест? Тем, кто набил карманы на этой войне не мешает сделать такой жест в отношении тех, кто положил за это головы. Не мешает над их костями воздвигнуть обелиски или фигуры воинов в 10 человеческих ростов, отлитые из бронзы, даже если медь и является дефицитным продуктом. Только вот, что сделает Кемаль-Паша с этими памятниками? те должны быть красивыми, чтобы не портили вида…

Интересно было бы взглянуть теперь, в 1966 году на наше кладбище и на те франко-английские. [выделено редактором]

Был уже вечер. Мне предложили ночлег и уговаривали остаться на следующий день. Здесь, на берегу есть на что посмотреть. А потом, если захочу, мог бы взглянуть на места боёв в длине и за нею в горах. Картина там очень интересная, рассказывали те, кто туда ходил поинтересоваться в выходной день.

Я охотно принял приглашение. Не мешало день отдохнуть перед обратным путём. переход я сделал колоссальный, больше 60 километров, а то и семидесяти. Кто их там считал эти километры…

Утром рабочие поднялись, покушали и ушли. А я остался и после завтрака вышел на побережье. Действительно, было на что посмотреть ! Вдоль берега, как я заметил ещё с турецких укреплений, покоились в воде на разной глубине и в разных положениях десантные суда. Я разделся и стал плавать от одного к другому.

Вода была прозрачная и пароходы было видно глубоко в воде. Там лежали только остовы судов. Всё, что можно было снять с них, отвинтить или оторвать — всё было отвинчено и оторвано. Наверно за эти 6 лет здесь побывало много любителей нырять в глубину. Когда ушли военные водолазы, наверно бывшие здесь после окончания войны, в нырянии может быть приняло участие и местное население. Вон Ари-Бурну виднеется километрах в 8-10 назад по верху Дарданелл. Видны только какие-то развалины на высокой горе на берегу. Город, говорят, за этой макушкой горы. Наверно и оттуда приходили люди за разными медными частями. Кто бы иной отвинтил с пароходов все медные части?

Я предпринял экскурсию к одному пароходу, от которого торчали только мачты. По мачте спустился вниз на палубу. В прозрачной воде всё было прекрасно видно. И здесь всё снято, что можно снять. Ни приборов, ни дверных ручек, ни поручней. Выныривая на поверхность, я спустился несколько раз вниз. И ничего не нашёл, что бы мог взять на память. Может быть всё было снесено снарядами, летевшими из тех казематов в скалах? Да и 6 лет…

Целый день я купался, нырял всё время в глубину или отдыхал на песке. Вечер провёл опять среди вернувшихся рабочих, а утром ушёл вместе с ними.

Сначала я пошёл посмотреть на остальные кладбища в долине. Прошёл по всей линии кладбищ и попал в сеть полузаваленных окопов и бродил по ним, поднимая то там, то здесь остатки оружия, одежды, стараясь отгадать по направлению оборонительной стороны окопов и по ходам сообщения, какие были окопы турецкие, а какие союзников. Но всё было так перемешано, что было видно, что здесь были и турецкие и союзные, что жали и с той и с другой стороны и наступали и отступали. Я прошёл по долине влево с Дарданеллами и обратно. До болота не дошёл. поднялся на пригорки и вышел к той разрушенной деревне, по которой проходил позавчера. Уже был вечер. На ночёвку в бараки идти было далеко. Я вспомнил, что видел один не до основания разрушенный домик и пошёл к нему. Там действительно сохранилась прихожая и комнатка за нею. Но ни дверей, ни крыши. Но всё же хоть стены есть. Двери я загородил какими-то найденными досками, развёл снаружи костёрчик. Подогрел консервы, сварил чай в котелке и, поужинав, расположился в “комнатке”, держа в руках по нагану. Но никто на меня не напал и я прекрасно выспался. проснулся от утренней прохлады и сразу пошёл опять вниз в долину, не завтракая, так как в моей фляжке уже не было воды. Пошёл к тому ручью, где вчера набирал воду. Там сделал привал. А оттуда меня потянуло к тем горам вправо. Туда, как я видел, уходила долина и там, как мне говорили, были тоже большие бои в горах. Бои, как я увидел, были всюду. Всюду мне пришлось перепрыгивать через окопы и ход сообщения, волнистые как змеи.

Так я дошёл до гор и пошёл по долине. Ни ручья, ни речки в ней не было. Зато вся она была изрезанна окопами. Окопы были и по склонам гор, высоко вились к ним змейки глубоких ходов сообщения. Всё это было прорыто в скалистом, правда гнилом-скалистом грунте. О силе и упорстве боёв можно было судить по густоте окопов, по тому, что иногда они были вырыты крест-накрест. В одном месте шёл ход сообщения, который был засыпан до верху и от засыпанного места шли, буквально в 5-6 метрах один от другого 2 окопа обращённых насыпями один против другого. Так и представилось мне, что столкнулись в ходе сообщения… Гора трупов… На трупы лопатками шанцевыми бросается земля, камни… Преграда растёт… А потом обе стороны роют вправо и влево… И как долго так стоят один против другого? окопы эти два уходят далеко вправо и влево от хода сообщения. Окопы глубокие с норами для укрытия.

А в скалах вырублены пещеры. не такие большие как в тех старых турецких укреплениях, где стоят разбитые орудия. Но всё же таких метров 4*5 и в высоту больше двух метров. Хочу из одной в другую. Сколько их здесь. Где турецкие, где союзников? Разве разберёшь? А в этой в углу гора старой обмундировки. Тут и французская синеватая, и английская зелёная. Палкой разбрасываю эти остатки брюк и френчей. И вдруг что-то загремело на каменном полу. Что-то в том френче лежит. Консерва! Настоящая английская малая консерва. Зелёно-серая плёнка лака в кармане френча повреждена не была и консерва совершенно целая, без следа повреждения или ржавчины. Беру в свою сумку… но с недоверием… ведь 6 лет…

Иду дальше. Чем дальше от кладбища тем больше встречается забытых, брошенных костей и черепов. Может быть это турецкие (?)… [98] Но этот вот череп определённо французский. На нём ещё сохранилась французская каска. Лежит забытый в горах. Где его скелет ? Не видно. Может быть выше в горах, скатился только череп. А может быть скелет в могиле на тех кладбищах и остался только череп, упал с повозки по дороге.

Этот череп в стальной каске я всегда вспоминаю, когда бываю у дантистки Карасковой в зубной амбулатории. Напротив её окна стоит столб уличного освещения и светильник с “vybojkou” находится как раз на высоте её окна. Этот светильник, если на него смотреть с торца, как он повёрнут к окну, когда опора стоит на противоположной стороне улицы, очень напоминает французскую стальную каску времён первой мировой войны. А стекло светильника напоминает по цвету и форме тот высохший, вымытый дождём и обтёртый ветром череп французского “неизвестного” солдата.

Я зашёл в тот день глубоко в горы. Наступал вечер. Я стал искать пристанища на ночь. Возвращаться к тем высеченным в скалах пещеркам было поздно. Да там, в скале, и холоднее чем снаружи и неуютно. Шёл я и осматривал окрестности, поднимаясь наверх. Выйдя на горку над долиной, я заметил впереди уютную вершинку. Среди скалистых остальных вершинок она выделялась зеленью, Возвышалась она над альпийским лугом, все склоны её и верхушка были покрыты изумрудной зеленью. По лугу протекал ручеёк. А на самой верхушке горки виден был какой-то, правильно вычерченный чем-то чёрным в зелени травы круг. Я стоял выше той зелёной горки и хорошо видел тот круг. Это меня заинтриговало и я решил лечь спать в том круге. “Тогда никакая нечисть меня не тронет,” — шутил я про себя. А если кто нападёт, то легче обороняться на этом “пятачке чем на ровном поле”. Спуститься вниз на альпийский луг и, пробежав по нему, вылезти на вершинку в те времена не составляло для меня труда и минут через 20 я был на вершине зелёной горки.

То, что я увидел, напомнило мне жертвенник. Тот чёрным очерченный круг был правильный круг из вкопанных плоских камней, торчавших из земли сантиметров на 20. Здесь, как мне представилось, когда-то давно жрецы приносили жертвоприношения. Со всех сторон были скалистые горы опускавшиеся к этому альпийскому лугу. Тут было как в какой-то чаще с зубчатыми краями, большой, глубокой и из середины этой чаши поднималась моя крутая зелёная горка. Чем не место для жертвоприношений? Почему этот каменный круг не мог бы быть жертвенником ? Ну, а теперь он послужит мне постелью.

Чтобы не портить вид моей спальни, я выбрал место для костра ниже, на каком-то каменном островке в зелёном море изумрудной травы. Там я сварил чай и рис. В рис положил кусочек той английской консервы. Немного, на всякий случай. Но не может быть, чтобы она была испорчена. Когда я её откупорил, то от неё шёл прекрасный аромат свежей консервы. А я мог поверить своему носу, он хорошо разбирался в ароматах. Ужин получился прекрасный. Вечер выдался чудный. Прогорела вечерняя заря за верхушками гор. Начался концерт шакалов — они были и здесь. Я помечтал немного о доме, о конце Галлиполийского сидения. Дальше в будущее мечты не шли, так как за концом сидения не было видно ничего. Более опытные люди может быть могли мечтать, а у меня не было никакого жизненного опыта кроме войны. А о ней я не мечтал. В своих мечтах о будущем я всегда упирался в вопрос о работе. Как работать? Где работать? Как найти работу? Какую можно мне, не умеющему ничего, найти работу?

Вспомнил как Ольвиопольские уланы мечтали о поездке в Испанию и службе там в испанской кавалерии. Их полк был “…короля испанского Альфонса 13-го.” Они писали в Испанию королю как своему шефу. И получили ответ. Он взял бы на службу коренных офицеров-ольвиопольцов. Но только коренных, ещё с царского времени. И надо было составить список с документальными доказательствами. И вот они мечтали. Один ольвиоиполец даже прорвался как-то в Испанию. Но оказалось, что прорвался как раз прохвост и авантюрист. И так “насолил” так ольвиопольцам, что король потерял к ним интерес. И был конец мечтам… Вспомнил я об этих мечтах там, на той зелёной горке, вздохнул и пошёл спать.

Одно одеяло под себя, другое на себя. Сверху ещё мою короткую английскую шинельку на белой шерстяной подкладке. В каждую руку по нагану… И под вой шакалов я уснул. Но спал не спокойно. То и дело просыпался, прислушивался к ночным звукам и к ночной тишине, смотрел на звёзды отыскивая знакомые созвездия. Они было в иных позициях чем у нас. Было заметно, что это юг, а не северная Таврия и не Крым. Опять засыпал и снова просыпался. А потом заснул так крепко, что не помогли бы мне никакие наганы если бы кто-либо напал на меня или какой-либо зверь захотел меня съесть. Проснулся я когда солнце уже выползало из-за гор с противоположной стороны. Вторая ночь в одиночестве где-то на Галлиполийском полуострове, в необитаемом краю прошла спокойно. Я ещё долго лежал на своём “жертвеннике” под лучами утреннего солнца. Не хотелось двигаться, не хотелось ни о чём думать. просто лежать и наслаждаться покоем, солнцем и тишиной.

В лагерь мне ещё не хотелось возвращаться. Отпуск у меня был большой, продуктов ещё было достаточно. Я решил ещё побродить по местам боёв в горах, а потом переночевать в той турецкой харчевне у перекрёстка дорог и оттуда уже, не спеша особенно, вернуться в лагерь. Целый день я снова провёл в горах, зашёл так далеко, куда уже не доходили рабочие, собиравшие кости, поднимался на верхушки скалистых горок, откуда видел порою где-то вдали голубую полоску Дарданелл. там тоже лежали целые скелеты прикрытые остатками одежды, зачастую и с винтовками. На эти горки очевидно рабочие поленились подниматься. Может быть этим скелетам лучшим памятником было небо над ними и чудесный вид вокруг. Винтовки были заржавленные, тесаки уже было невозможно вытянуть из ножен. Я хотел на всякий случай запастись холодным оружием, но это мне не удалось.

После полудня я повернул обратно и к вечеру дошёл до турецкой таверны. Мне посчастливилось. Там, как оказалось, ночевали какие-то рабочие-турки и для них старуха варила густой мясной суп. Налили и мне и я с удовольствием покушал турецкого варева, стоившего какие-то гроши. В таверне был прилавок, где старик-турок варил кофе на мангале и торговал напитками и наедками [закусками]. Напротив прилавка, на противоположном конце помещения, была большая не то ниша, не то это было продолжение помещения, и там были устроены сплошные нары. Рабочие там улеглись и захрапели. Я подошёл к прилавку и жестами объяснил турку, что хотел бы тоже провести у него эту ночь. Старик указал на нары. Затем я кое-как словами и жестами, показав свои два нагана, попросил спрятать их у себя на ночь. У турка заблестели глаза при виде наганов. Он предложил, что купит их у меня. Кое-как я объяснил, что они не мои и я их должен вернуть. Старик важно закивал и сунул наганы в шкаф за прилавком. Мы пожелали друг другу спокойной ночи и я расположился на нарах. Старик потушил свет и пошёл на свою половину. Спал я как убитый. Легче лёгкого было бы меня убить и выбросить шакалам в какой-нибудь ущелье. Но я благополучно проснулся. Старик был уже за прилавком. Рабочих уже не было на нарах. Старик предложил мне суп, что было очень кстати. Потом я выпил чёрного кофе и стал расплачиваться. Турок спокойно вынул мои наганы и положил передо мною. Ещё раз спросил меня, не продам ли? Обещал хорошо заплатить. Но не настаивал. Потом показал на мои одеяла. Они были в хорошем состоянии, я их берёг. Я спросил сколько заплатит и согласился одно продать. Старик предложил 30 драхм — вдвое больше чем давали в Галлиполи. Сделка состоялась и мы распрощались.

Обратный путь был лёгок — почти всё время с горки или по равнине. Я не спеша, отдыхая, поздно вечером пришёл в лагерь. Полковник Здорик ещё не спал и взял с меня обещание рассказать на следующий день об Ари-Бурну.

Это было самое интересное событие во время Галлиполийского сидения, настолько интересное для меня, что я до сих пор ясно помню некоторые подробности.

В лагере с весны поползли слухи о нашем отъезде из Галлиполи. Сначала говорили о Бразилии и Аргентине. Говорили, что Кутепов сопротивляется против таких планов французов. Была даже нарисована огромная карикатура на эту тему: Кутепов как голкипер в голе “Бразилия” и головой отбивает мяч от этого гола. У меня есть фотография этой карикатуры.

Потом пошли слухи о славянских странах на Балканах: Болгария и Сербия. Но из лагеря беженцев некоторые добровольцы поехали в Аргентину или в Бразилию — не знаю точно. Как оказалось в последствии эти люди были жестоко обмануты вербовщиками и многие там или погибли, или бежали, бросив всё, с выделенных им участков в глуши. Оказалось, что Кутепов сделал правильно, выбив мяч из гола “Бразилия”.

Между прочим, о футболе! В лагере были футбольные площадки. Французы дали мячи для футбола. Были команды и у пехоты, и у конницы, и у артиллерии, и команда в самом городе.

Однажды пришла кому-то мысль устроить “штабофицерское состязание”. Может быть мысль об этом появилась вследствие той карикатуры. А может быть эту потеху решили сделать для поднятия настроения солдат, которое сильно падало. В общем матч состоялся. Одна команда была от пехоты, а другая от конницы. Я не падок на футбол, но на это состязание пошёл посмотреть и пошёл задолго до начала, чтобы действительно видеть. Стоял в первом ряду. Была страшная потеха. Голкиперами стояли начальники дивизий, генералы. Беками тоже были генералы, командиры полков. Хавбеками тоже были командиры полков помоложе. А форвардами были командиры батальонов, у конницы — дивизионов. В общем ниже полковников чинов не было. Всё состязание было конечно сплошным фарсом. Голкиперы бежали из голов при приближении мяча, прятались от него. Темп был, конечно, штаб-офицерский. Игра то шла действительно, то превращалась в чинопочитание, когда младший уступал мяч по требованию старшего в чине, хотя бы это был и противник. Штаб-офицеры потешали зрителей кто как умел и не было недостатка в комических сценах. Матч продолжался только полчаса, а потом обе команды по разным причинам разошлись: за одним прибегали адъютанты с донесением прямо на поле, другие смотрели на часы, хватались за голову и убегали. Остались голкиперы, уснувшие в голах и мяч лежавший одиноко посредине поля. Потом и голкиперов разбудили адъютанты и увели.

После этого на поле вылетели настоящие команды пехоты и конницы и начался настоящий футбольный матч. Долго потом в лагере хохотали, вспоминая штаб-офицерский футбол.

(продолжение)