СЕМЬ ИСКУССТВ

Пушкинская ирония бесподобна. Вот Пушкин в «Евгении Онегине» посмеивается над гаданиями Татьяны: «Чу… снег хрустит… прохожий; дева К нему на цыпочках летит И голосок ее звучит Нежней свирельного напева: Как ваше имя? Смотрит он И отвечает: Агафон». Простонародное обыденное имя никак не соответствует романтическим ожиданиям юной девы.

Юрий Шейман

РУССКИЙ СМЕХ И ГРЕХ

(продолжение. Начало в № 6/2025)

ПЛОХОЙ СМЕХ

«Плывет Иван-дурак по реке,
навстречу ему плывет говно.
Иван: «Говно, говно, я тебя съем».
И съел».
(Из коллекции анекдотов Юрия Никулина)

Смех относят к положительным эмоциям. Но есть и нехороший смех, связанный с насмешкой, осмеянием, глумлением, лицемерием, да и с дуростью тоже. Обратимся к языковым примерам. Отрицательные эпитеты к слову «смех» составляют больше половины из общего числа приводимых в русских словарях: «беспощадный, дерзкий, едкий, ехидный, желчный, злобный, злой, злорадный, злостный, иронический, недобрый, обидный, сардонический, саркастический, свирепый, ядовитый, язвительный, равнодушный, самодовольный, холодный, искусственный, неестественный, вынужденный, деланный, мучительный, напряженный, напускной, натянутый, неестественный, принужденный, притворный, фальшивый» смех, а также «неосмысленный, беспричинный, бессмысленный, глупый, дурацкий, дикий, животный». Смех, выражающий отрицательные чувства-состояния: «горький, горестный, печальный, грустный, невеселый, истерический, нервный, припадочный, пьяный». Смех аморальный: «бесстыдный, пошлый, хитрый, циничный». Смех, выражающий социальное неравенство: «льстивый, надменный, подобострастный, презрительный». Смех антиэстетический: «уродливый, отталкивающий».

Еще есть агрессивный смех. Этолог Конрад Лоренц полагая, что смех современного человека происходит из феномена исходной животной агрессивности, Между комическим, смешным и безобразным существуют области соприкосновения. Уже в античности безобразное рассматривалось как компонент комического, смешного (Аристотель). Платон видел сущность комического в безобразном, Немецкий философ К. Розенкранц — в самоуничтожении безобразного, И. Кант — в разрешении чего-то важного в ничто. Согласно З. Фрейду, «смех выражает превосходство, которое мы себе приписываем».

В противоположность трагическому и прекрасному, относимым к высокому, комическое, смешное и безобразное относят в классической поэтике к низким жанрам. Противопоставление комического возвышенному, высокому, прекрасному, а также отрицательные эпитеты, используемые в отношении комического, по мнению В.Я. Проппа, свидетельствуют «о некотором отрицательном отношении к смеху и комическому вообще, о некотором даже презрении к нему». Согласно стереотипам, царица, красавица не может быть смешна, а шут, клоун не может быть прекрасен. Шута называют гороховым и т.п. Шут — одно из имен чёрта: «К шутам/чертям собачьим!» (Интересно, что и Арлекин — имя одного из чертей.) Черт — объект насмешки в фольклоре. Изображения черта в церквах (появились в Европе примерно в XI столетии) специалисты относят к средневековым карикатурам. Но и сам черт/демон/бес выступает как насмешник: он дразнит, насмехается над людьми, заставляя их совершать безобразные поступки. Такой сюжет свойствен комедиям.

Между тем необходимо сказать, что смех сам по себе и особенно хохот в своей звуковой и зримой реализации, отвлеченной от содержания, неэстетичны. Если посмотреть, как изображали художники смеющихся людей, то можно отметить, что смех далеко не всегда красит человека. Немелодичен «хрюкающий», «хрипящий» и «храпящий» хохот. Неэстетичны также сопровождающие смех движения: смеются до упаду, трясутся от смеха, покатываются со смеху, лопаются и падают со смеху, заливаются смехом, хватаются за животики (без нужды чрева) и проч. Само обозначение смеха и хохота {„ха-ха-ха, хи-хихи, хе-хе-хе“) неблагозвучно. Ср. также: „хохотня, хохотливый, хохотун, хохотуша, хохотунья“ и проч,. Почти во всех языках используются также формы «рубленого» (междометийного) смеха; ср. англ. ha-ha, haw-haw, yaw-haw. В испанском языке русскому „ха-ха“ соответствуют je-je, ja-ja. Не всегда эстетично и комическое содержание. Смех нередко вызывают пошлости и непристойности. Смех как явление спонтанное, естественное наделен неудержимой силой, с которой человек не всегда может совладать. «Продолжать смеяться легче, чем окончить смех», — замечает Козьма Прутков. А. Блок в статье «Ирония» представляет смех в образе «маленького, гаденького, золотушного бесенка с насморком». Даже бесспорно умный смех бывает иногда отвратителен. Смех требует беззлобия, а люди всего чаще смеются злобно. Коллективное же веселье способно порой приобретать пугающие, почти дьявольские формы. В рассказе Леонида Андреева «Красный смех», написанном под впечатлением от Русско-японской войны, хохот становится аккомпанементом кровавого безумия. Некоторые представители интеллигенции в грубом, страшном веселье видели знаки пришествия «грядущего хама» — ветхозаветного грешника, насмехавшегося над собственным отцом. В 1906 году Дмитрий Мережковский заявлял в одноименной статье: «Религия современной Европы — не христианство, а мещанство», — в ницшеанском духе утверждая, что «воцарившийся раб и есть хам». В 1917-м поэт-монархист Сергей Бехтеев писал от имени «великого Хама»: «В красной пляске круговой / Храмы я, смеясь, разрушу; / Вырву сердце, вырву душу / У живущих головой». Такой «бездуховный смех» способен только к разрушению. Инфернальное веселье уничтожает любые построения и саму жизнь.

Близость комического и безобразного находит выражение в концепте греха. Шутка и смех идут не от Бога, а от черта; христианину подобает лишь постоянная серьезность, покаяние и скорбь о своих грехах (Бахтин). Сходную мысль выразил художник А.И. Иванов, когда ему принесли тетрадку хорошо сделанных карикатур. Посмотрев их, он сказал: «Христос никогда не смеялся». Он заканчивал в это время работу над картиной «Явление Христа народу». Связь смеха с грехом выражают паремии: «Мал смех, да велик грех. Где грех, там и смех. И смех, и горе. И смех, и грех. В чем живет смех, в том и грех. Сколько смеху, столько греха. И смех наводит на грех. Что грешно, то и смешно (потешно). Бога не гневи, а черта не смеши» и т.д. В них также передана идея о несовместимости шутки и правды: «Правда шутки не любит. С правдой не шути. С правдой шутить — что с огнем. В шутках правды не бывает. В шутках нет правды. Шутка в добро не введет (до добра не доведет)» и т.д. Комическое и безобразное объединяются в гротеске. М. Бахтин приводит пример с керченскими терракотами, которые представляют собой «фигуры беременных старух, безобразная старость и беременность которых гротескно подчеркнуты. Беременные старухи при этом смеются».

СМЕХ В ПРАВОСЛАВНОМ ВЕРОУЧЕНИИ

«Сердце мудрых — в доме плача,
а сердце глупых — в доме веселья».
Экклезиаст

«О том, хороша ли данная религия,
надо судить по тому, дозволяет ли она
шутки на религиозные темы»
(“It is the test of a good religion
whether you can joke about it”)
Гилберт Кит Честертон

Речь пойдет не о современном московском православии, насквозь лицемерном и циничном, готовом, как кажется, и на законодательном уровне запретить любые шутки о себе, но о христианском подвижничестве и истинной духовной ревности, с трудом выживающем на вытоптанной варварством почве.

Целью и идеалом любой культуры, включая религиозную, является владение своими чувствами и состояниями. Чтобы достичь этого, нужно прежде всего отразить свою душевную жизнь в языке. Что касается смеха, он был неплохо описан еще за полтысячи лет до нашей эры в индийском эстетическом трактате «Натьяшастра». Там, в частности, выделены шесть видов смеха: улыбка, усмешка, посмеивание, смех, хохот, бешеный хохот. В православной аскетике высоко развита культура покаяния, а сфера веселья проработана в основном в плане различных запретов, в частности запрещаются некоторые виды смеха. Антоний Великий учил: «…не тщеславься и не смейся… Пребывай всегда в плаче и слезах». Смеющийся считается носителем злостных страстей. «Всякий человек, который любит себя выказывать, тщеславен» (Иоанн Лествичник). Число страстей, как и добродетелей, у разных аскетических писателей колеблется, но неизменным является отнесение смеха (преимущественно как насмешничества) в число страстей, а слез и плача — в число добродетелей. Так, преп. Петр Дамаскин в числе выделяемых им 298 страстей, начиная от лютости, коварства, лукавства до отчаяния, самоубийства, отпадения от Бога и совершенной погибели, вычленяет такие страсти, касающиеся смеха, как: болтливость, злословие, непристойность, насмешка, поношение, поругание, презрение ближнего, осмеивание, распутство, беспорядочное увеселение, сквернословие, смех, играние, плясание, пляски, игра на инструментах, пустословие, неразумная радость, легкомыслие, шутки, глупые речи, многословие, подсмеивание, уничижение ближнего. Св. Григорий Палама среди 157 страстей выделяет суетное веселие и пустословие, а среди 137 добродетелей — слезы, потоки слез, плач. Среди 8 главных типов страстей (пресыщение чрева, любодеяние, сребролюбие, гнев, печаль, уныние, тщеславие, гордость) у св. Игнатия Брянчанинова отмечается насмешничество как проявление гордости.

Отцы христианской церкви объявляли смех «искусством дьявола», предосудительной слабостью, «единственной, которую никогда не испытывал Христос». Считалось: «Смех изгоняет страх Божий…»

В православном миросозерцании с его верой в реальное преображение человеческой природы и принципом мистического символизма отвергается видение человека как субъекта играющего, отстраняющегося от себя с помощью комизма. Комизм подчеркивает механическое в человеке («Смех возбуждает мгновенное превращение личности в вещь…» — А. Бергсон). А в православном миросозерцании человек призван стать богом после Бога по благодати, и высвечивается в человеке прежде всего запечатленный в нем образ Божий.

В интенции комизма есть неприемлемое для христианства отношение к другому как к тому, кто ниже тебя. Комические феномены — пародия, ирония, сатира, юмор — способствуют снижению достоинства человека, обнажая его человеческую слабость, но особенно зависимость интеллектуальных достоинств от телесных потребностей. В христианстве существует заповедь любить даже врагов, а в аскетизме запрет на разоблачение чужих грехов.

Православное жизнечувствие с его неприятием смехотворства и «смехословия» как выражения пустого и греховного является антиподом позиции секулярной культуры, живущей настоящим днем и желающей видеть человека вечно «играющим» и «смеющимся».

По каноническим евангелиям, Иисуса Христа во время земной жизни никогда не видели смеющимся, но видали плачущим. Потому в строгом монашестве существовал и существует запрет на все виды смеха, кроме улыбки, т.е. смеха до «обнажения зубов». При нечаянном смехе следует раскаиваться. При запрете смеяться над другими поощряется смех над собой. При насмешке со стороны других провозглашается внутренняя установка — «не обижаться».

Особый случай — поведение юродивого с его сознательной установкой быть «посмешищем для других». При юродстве во Христе жизнь подвижника скрывается под оболочкой асоциального поведения, сознательно вызывающего насмешки и поношение.

По мере аскетического восхождения происходит духовное преображение плача в радость (Иоанн Лествичник). Плач на вершине аскетического подвига, называют также «великим веселием», «духовным смехом души», радостью.

Предвозвестником такого состояния на земле является «улыбка». Улыбка матери над разыгравшимся младенцем напоминает эту таинственную, возвышенную улыбку… Улыбка символизирует вечность, ибо смех и плач временны, а улыбка пребывает вовек» (Святитель Николай Сербский).

Диалектика взаимосвязи смеха (веселого) и слез (печального) в православной аскетике, таким образом, включает два разнонаправленных процесса. Во-первых, обращение смеха в печаль и слезы на начальном этапе восхождения. И, во-вторых, таинственное обращение печали и слез в духовную радость, в плач радостотворный на путях продвижения к вершинам восхождения.

В реальной жизни духовные учители и наставники при общении с другими людьми, в проповедях и беседах не избегают юмора и острого слова. Но с одним ограничением: такое слово, произносимое для утешения унывающей братии в монастыре, или, например, для поднятия духа слушающим, никогда не должно иметь характера пустословия и не должно быть направлено на бесцельное оскорбление и унижение другого. Большим даром мягкого юмора обладал иеросхимонах Амвросий Оптинский, который советовал и другим также позволять себе шутки.

Резюмируя, можно отметить, что православие, избегая «смеха глупца», сохраняет библейский «смех праведника» с его обличением ложных богов, способностью выражать «облегчения души, с избытком облагодатствованной Богом», «быть упованием» и нести в себе «искры непреходящей радости». Такой победный смех, говорится в «Словаре библейского богословия», «будет отзвуком чистейшего смеха Премудрости.

ДУРНОЕ ДЕЛО НЕХИТРОЕ

(скоморохи, юродивые, блаженные, садисты, хулиганы, гопники и прочие фрики на Руси)

«Многие меня поносят
и теперь, пожалуй, спросят:
глупо так зачем шучу?
Что за дело им? Хочу».
А.С. Пушкин «Царь Никита…»

«Русь — отечество смрадное, смердящее, матерное».
Алексей Ремизов «Канава»

«Всемирный заговор против России
несомненно существует. Проблема в том,
что в нем участвует всё население
Российской Федерации».
Виктор Пелевин «Generation П»

Западный карнавальный смех — смех разрешенный (в специально отведенное время в специально отведенном месте). Св. Франциск Ассизский — поворотная фигура европейской истории, но Россия прошла мимо францисканского переворота. Русский смех — не разрешенный, нарушающий табу («ворованный воздух», если воспользоваться выражением О. Мандельштама). Русские святые (в отличие от Франциска) никогда не шутили. «Смеялись в России всегда много, но смеяться в ней всегда более или менее «нельзя»…» (С.С. Аверинцев).

Для русского юмора очень характерно балагурство, которое обычно соединяет несоединимое (оксюморон) или, наоборот, противопоставляет синонимы: «Денег класть некуда, да мешка купить не на что», «Жена не ела, а муж не обедал», «Сперва ты меня повози, а там я на тебе поезжу». Балагур-раёшник связывает слова, используя грубые рифмы: «Аз пью квас, а коли вижу пиво, не пройду его мимо».

Валяние дурака — главный прием древнерусского смеха. Шутники представляют себя неудачниками, бедными, голодными, глупыми, поносят сами себя. Дурость — это смех над собой, самоуничижение «паче чаяния», освобождение ума и тела от всех условностей, форм, привычек. Поэтому любимыми героями в русском арсенале комических персонажей были Иван-дурак, Емеля, Петрушка, Олух царя небесного… Валяние дурака предполагает нарушение обычаев, привычного хода вещей, приличий. Потому-то особую роль играет здесь нагота, обнажение, особенно гузна (проще говоря, жопы), тем более вымазанной калом или сажей. Голая жопа символизирует в России «голую» правду. Юрий Никулин рассказывал анекдот об Иване-дураке, приобретший сейчас удивительную актуальность: «Плывет Иван-дурак по реке, навстречу ему плывет говно. Иван: «Говно, говно, я тебя съем». И съел».

Смех над собой дополняется смехом над своей женой, причем смех над женой пережил и самую Древнюю Русь. Злая жена — это домашний антимир, всеми хорошо узнаваемый.

Вообще для древнерусских представлений характерна в известном смысле гностическая схема устроения вселенной. Есть мир настоящий и мир не настоящий, «антимир». В первом мире всё правильно устроено, во втором — всё перевернуто с ног на голову. (Какой из них воображаемый, а какой реальный, всамделишный?!)

Русский смех немыслим без русского мата. Шоумены русской старины — скоморохи (название, родственное обозначению итальянских и французских комических персонажей «скарамучча» и «скарамуш», сравните со словами «скоромный», «оскоромиться»), по-иному именовавшиеся глумцами, высмеивали церковь и практиковали театрализированные дебоши, наполненные балагурством и сквернословием. Когда Ролан Быков готовился к роли скомороха в фильме «Андрей Рублев», он не нашел в источниках никаких других оригинальных скоморошьих текстов, кроме матерных. Пришлось придумывать прибаутки для своего героя самому артисту: «Увидела бабу голую… взяла её за бороду…» И здесь уместно вспомнить Ивана Баркова, раскованная муза которого не чуралась по-русски прямого использования бранных слов. Эта традиция обширно продолжилась в так называемой барковиане, анонимной матерной продукции XVIII—XXI веков. Авторская же часть неподцензурной литературной продукции большей частью основывается на языковой игре на грани пристойного и непристойного, прозрачных намеках и иносказаниях. Так развлекались в осьмнадцатом и последующих веках:

«Коль льзя было летать п*здам подобно птицам,
Хорошо бы был сучок елдак сидеть девицам».
(Барков «Билет 42»)

Образ независимо летающих женских писек, пожалуй, не уступает в силе воображения улыбке Чеширского Кота и был, как известно, развит поэтом Державиным. Забавно, что П.И. Чайковский включил куплеты Державина про сучки и птиц-девиц в свою оперу «Пиковая дама». Знал ли он, что это парафраз барковских виршей? Песню Томского из этой оперы поет Киса Воробьянинов в фильме Л. Гайдая «12 стульев».

Мотив порхающих гениталий встречается в фольклоре, его использовал А.С. Пушкин в своей шутливой сказке «Царь Никита и сорок его дочерей». Перу юного Пушкина принадлежит и поэма «Тень Баркова», на сочинение которой вдохновило его чтение полунепристойной сатирической поэмы своего дяди Василия Львовича Пушкина «Опасный сосед», действие которой разворачивается в публичном доме.

У А.П. Чехова в юмористическом рассказе рассказе «Хамелеон» городовой носит фамилию Елдырин, прозрачно восходящую к «елде». Этот рассказ входил в школьную программу, и никто ничего не замечал, оттого, видимо, что «елда» в XX веке оказалась термином, уже вышедшим из моды.

В художественной практике русского авангарда (ключевые фигуры здесь — Владимир Сорокин, Виктор Пелевин, Тимур Кибиров, Дмитрий Горчев и др.) мат наряду с иронией, пародийностью, абсурдизмом служит инструментом деструкции реальности, разрушения смыслов и субординации высокого и низкого.

Глумливое лицедейство — одно из основных свойств русского юмора — прекрасно проявилось в поведении Ивана Грозного. Это был царь-мучитель. Мучитель в том числе в своем шутовстве. Шутки часто бывали кровавые, но глумиться не уставал он и в дипломатическом обиходе, и в государственном управлении. В «Пискаревском летописце» описывается, что когда Грозный принимал посланца Девлет-Гирея, он «нарядился в сермягу бусырь (рванину) да в шубу боранью». Ханскому посланнику было явлено показное смирение: «Видишь же меня, в чем я? Так де меня царь (хан) зделал! Все де мое царство выпленил и казну пожег, дати мне нечево царю!»). Государю нравилось проявлять своеволие, чувствовать свою безнаказанность.

Опричнина Ивана Грозного представляла собой уникальный случай, когда высшая государственная власть переняла модель деструктивного поведения, учредив мир кромешный, опричный, бесовской, несущий смерть грешной земной юдоли, что чуть ли не полностью удалось вконец озверевшему царю. В 1574 году, как указывают летописи, «произволил и посадил царем на Москве Симеона Бекбулатовича и царским венцом его венчал, а сам… вышел из Кремля». Сохранился текст его униженной челобитной царю Симеону с просьбой разрешить перебрать людишек. В ней Грозный униженно именует себя «убогой вдовицей». Спустя 11 месяцев Грозный вернул себе престол, отправив подставного царя править в Тверь. Высмеять означало для царя уничтожить духовно. И в этом искусстве Иван IV был неподражаем. Для речевой манеры его характерна была способность к резким перепадам от возвышенной речи к бранной.

После Никонианских церковных реформ и особенно в связи с Петровскими преобразованиями, секуляризацией церкви и общего курса на бюрократизацию государственной жизни традиция юродства перестали поощряться властями. Юродивых прекратили канонизировать, начались даже гонения на них. Практика юродства откочевала на окраины страны, где продолжила существование в сектантских общинах. Однако трагивомическое антиповедение никуда не делось, приняв просто новые формы. Так, юмор «огненного» протопопа Аввакума (Петрова) — крупного деятеля русского старообрядчества XVII в,, священника, писателя, автора собственного жития, сосланного, заточённого и казнённого, окрашен в трагические тона его личной судьбы и неповторимой индивидуальности. Его юмор, ирония в отличие от смеха грозного царя были направлены не вовне, а внутрь себя. Главным грехом в русском православии считалась гордыня, особенно сознание своей непогрешимости. Поэтому любимым чтением на Руси были рассказы о раскаявшихся грешниках. Аввакум всегда выказывал свое смирение, и если случалось где-то ошибиться, споткнуться, он приговаривал: «Так мне надобе… чтобы в гордость не войти». Оттого и мучения свои изображал он как комические происшествия. Ему помогает в этом представление о том, что истинная жизнь не здесь, а у Бога. Никонианский мир для Аввакума — мир, в котором воцарился Сатана, но смешны его усилия победить истинную веру. Чтобы преодолеть свои страдания, Аввакум смотрит на себя со стороны, говорит о себе кротко, в третьем лице. Лингвист В. В. Виноградов отмечал: «Изредка из своего хронологического далека он [протопоп Аввакум] созерцал себя как посторонний объект восприятия, и переполняется жалостью к этому страдальцу (…) «Одинъ бѣдной горемыка-протопопъ нарту здѣлалъ…»; «И протопопа Аввакума, бѣднова горемыку, в то время с прочими остригли…»; «Увы, Аввакумъ, бѣдная сиротина, яко искра огня, угасаеть и яко неплодное древо посѣкаемо бываетъ…»

Язык протопопа Аввакума был прост, но страстен.

Первый российский император занимался не только просвещением и модернизацией страны, но и развратничал, спаивал людей, стриг бороды боярам, питал слабость к любым формам игрового поведения, обожал шутов и коллекционировал физические уродства, для чего завел в столице Кунсткамеру и собирался разводить «породу» людей-карликов. Царь поощрял смеховую культуру, но его чувство юмора сводилось в основном к глумлению над человеческим достоинством. Карнавальные традиции Запада Петр I пытался привить русской почве своим «сумасброднейшим, всешутейшим и всепьянейшим собором», за который и приобрел в народе славу антихриста, потому что собор этот представлявлял собой пародию на Церковь. Петровский балаган получился по-русски глумливым и жестоким. Шумно проводились шутовские празднества, шествия и свадьбы, насильственные возлияния и прочая беспредельщина. Так, Петр заставлял пить с собой на спор и доводил этим иной раз людей до смерти. Петру Первому приписывают и знаменитые «большой и малый матерные загибы». Развелись при царском дворе и шуты. Одним из них был испанский еврей Лакоста.

Императрица Анна Иоанновна питала особую страсть к всевозможным карликам и горбунам, из которых и состоял штат её придворных шутов. Шуты восседали на корзинах с яйцами и кудахтали: императрица хохотала до слез. В шуты также попадали попавшие в опалу государственные деятели. Под угрозой казни они должны были прыгать и плясать, развлекая императрицу. Это была шутовская эпоха. Анна Иоанновна «отжигала» от души. Особенно грандиозной была история потешной свадьбы придворного шута князя Голицына и шутихи Бужениновой. Михаил Голицын по молодости влюбился в девушку Лючию, которая была итальянкой. Ради любви он принял католическую веру. Но позже совершил роковую ошибку — вернулся в Российскую империю. Там за отступничество от православия его поставили перед выбором: либо он становится шутом, либо его убьют. Михаил выбрал первое. Другие шуты получили право бить его, плевать ему в лицо, прижигать кожу. Наконец нашли уродливую девушку-калмычку очень маленького роста и решили ее выдать замуж за Голицына. Для брачующихся построили ледяной дворец на Неве, для чего привлекли тех же архитекторов, которые строили Санкт-Петербург. Огромные средства были потрачены на строительство замка изо льда: там были сделаны комнаты, там же были и предметы утвари. Все было сделано изо льда. Множество сооружений были построены перед ледяным домом: слон, из хобота которого бил алкоголь, пушки изо льда. По решению императрицы, новобрачные должны были провести во дворце первую брачную ночь и, конечно же, замерзнуть насмерть. Эту часть императрица находила особенно забавной!

Поэту Василию Кирилловичу Тредиаковскому приказали написать оду к этой дурацкой свадьбе, но он отказался. После этого поэта избили и далее про него ничего уже не известно.

Свадьба была проведена 6 февраля 1740 года. Несчастных везли к дворцу в клетке, которая стояла на слоне. При этом была устроена и первая пышная демонстрация принудительной «дружбы народов», когда следом за «молодыми» двигался свадебный поезд представителей разных языков в национальных костюмах кто на верблюдах, кто на оленях, кто на собаках и т.д.

Новобрачных венчали в церкви, а позже загнали на кровать в ледяном дворце, предварительно раздев догола. У входа поставили стражу, которая должна была следить, чтоб не вышли. Температура на улице была —30 градусов. История тем не менее окончилась благополучно благодаря другому русскому злу — коррупции. Калмычка Авдотья договорилась со стражником и выкупила у него тулуп, обменяв его на жемчужное ожерелье, которое Анна Иоанновна подарила ей на свадьбу. Новобрачные выдержали эту ночь и даже привязались друг к другу. Спустя несколько месяцев умерла сама императрица, а взошедшая на престол Елизавета Петровна запретила в России «нечеловеческие поругания» над «дураками». Голицину вернули часть имущества и, самое главное, отпустили на волю вместе с женой. Голицин дожил до 87 лет и до конца жизни оставался веселым человеком, рассказывал анекдоты и шутил в компаниях.

В продвинутой культуре глумливый смех над физическими недостатками, старостью или болезнями осуждается. Однако случайные неловкие действия являются законными объектами пародирования. Особенно это относится к людям, неискусным в создании эстетического продукта («горе-художник, горе-поэт, горе-литератор, дилетант, графоман» и т.д.). Да и над неудачной шуткой не грех посмеяться.

В развитом социуме существует этика смеха — неписаные правила, устанавливающие границы между должным и недолжным смехом. Недолжный смех — это еще и смех в недолжное время или в недолжном месте. Но в художественной практике нет такого явления, которое не могло бы стать объектом смеха. Смех — способ освоения мира, трансформации страшного и различных табу во что-то послушное, укрощенное, домашнее.

«Не думай, что здесь — могила,
Что я появлюсь, грозя…
Я слишком сама любила
Смеяться, когда нельзя!»
(М. Цветаева. «Идешь, на меня похожий…»)

Что остается в конечном счете от великих эпох? Разве что пара исторических анекдотов. Мудрость отделывается шуткой от вызовов бытия, а юмор, уравнивая «высокое» и «низкое», оказывается конечным продуктом жизнедеятельности культуры. Однако и из этого перегноя способно вырасти нечто новое и удивительное.

ПОД ПОКРОВИТЕЛЬСТВОМ ТАЛИИ

Толпа российских мастеров веселых жанров XVIII— первой трети XIX вв. (В.В. Капнист, Я.Б. Княжнин, А,П, Сумароков, Д.И. Фонвизин, А,А, Аблесимов, И.П. Елагин, В.И. Майков, В,И. Лукин, Н.И. Новиков, А.А. Шаховской, М.Н. Загоскин, И.А. Крылов и др.) в основном держались правил классицизма и подражали французским сатирикам и комедиографам, придерживаясь назидательности и строгого разделения стилей. Даже А.С. Грибоедов, хотя и дрейфовал в сторону романтизма, всё же оставался в рамках классической поэтики в части трех единств, говорящих фамилий и сниженного языка. В классицизме реализовывалось отношение к слову как к атрибуту жанра. Этакое крепостное право для слов. Слова записаны за жанрами, как мужики за барином. Этот же принцип господствует и сегодня в том, что мы называем функциональной стилистикой. Есть, к примеру, канцеляризмы. научная терминология и т. д. Канцеляризмы в деловой переписке — пример атрибутивного отношения к слову. А слово как тон — это возможность стилистической игры, тонких отсылок к целым контекстам развитой словесности, В середине XVIII в. все жанры были атрибутивными — кроме пародии и примыкающим к ней жанров ирои-комической поэмы и бурлеска, нарушавших систему трех стилей. Но это нарушение касалось прежде всего высокого стиля, ведь, к примеру, элементы низкого стиля будут в комических жанрах функционально закономерными. Классицизм, господствующий в этот период, предполагает только жанры нормированные, регламентированные с точки зрения отбора стилистических средств. Пародия же, в частности, стилистически неопределенна, не входила в систему трех стилей. Пародия как жанр, в отличие от оды, высокой трагедии, элегии, комедии, басни, не имеет «своего языка», а заимствует его у пародируемых произведений. По своему языку пародия на оду будет одой, пародия на басню — басней. И всё же функционально это низкий жанр. М. В. Ломоносов в своей «Риторике» относит пародию к низким жанрам (наряду с сатирой, басней и т. п.). Но это касается характера литературной экспрессии: всё, что связано со смехом, комизмом — низкое по определению. Однако в пародийном жанре используется принцип «чужого слова», а значит по языку пародия не обязательно низкий жанр. И тогда возникает противоречие между языком и содержанием. То же — в травестийных жанрах. В ирои-комической поэме ничтожные события описываются высоким слогом, а в бурлеске — наоборот, высокое облекается в шутовской наряд. Ироническое использование высокого стиля имело место и в журнальной прозе Н. И. Новикова. Даже люди духовного звания не чурались в быту иронически обыгрывать церковнославянизмы. Эта традиция смешения стилей как юмористический прием сохранилась в литературе позднейших эпох: «Слепые прозрели, чающие движения воды взяли под мышку одр и на рысях побежали в кабак» (М. Салтыков-Щедрин); «И стал первый дачник плодиться, размножаться, наполнять собой Озерки, Лахту, Лесное, Удельную и все Парголова. И стало так» (Тэффи «Дача»); «Матушка-заступница, милиция троеручица! — воскликнул Остап, переводя дыхание— Что за банальный, опротивевший всем бюрократизм!» (И. Ильф и Е. Петров «Золотой теленок»); «Не кручинься, Валера-свет, — говорит, — вот тебе лицензия на срыв травы в научных целях» («Лит. Газета», 1985).

ПУШКИНСКАЯ ИРОНИЯ

Пушкинская ирония бесподобна. Вот Пушкин в «Евгении Онегине» посмеивается над гаданиями Татьяны: «Чу… снег хрустит… прохожий; дева К нему на цыпочках летит И голосок ее звучит Нежней свирельного напева: Как ваше имя? Смотрит он И отвечает: Агафон». Простонародное обыденное имя никак не соответствует романтическим ожиданиям юной девы.

Еще: «Продолжительный присест». Ещё: «И Страсбурга пирог нетленный» (как будто он — мощи). И еще: «Почетный гражданин кулис», «Она меж делом и досугом Открыла тайну, как супругом Самодержавно управлять», «Диктатор бальный», «Везут домашние пожитки, Кастрюльки, стулья, сундуки, Варенье в банках, тюфяки, Перины, клетки с петухами, Горшки, тазы et cetera, ну, много всякого добра» (латинизм et cetera рядом с разговорным междометием «ну»). «Отстать от моды обветшалой» — явный оксюморон, как и «светская чернь». «Плоскость дам» (без комментариев).

О родне: «Родные люди вот какие: Мы их обязаны ласкать, Любить, душевно уважать И, по обычаю народа, О Рождестве их навещать Или по почте поздравлять, Чтоб остальное время года Не думали о нас они… Итак, дай бог им долги дни!»

Об Онегине: «Все так же корчит чудака».

И наконец самоирония — Моцарт: «Но божество мое проголодалось…»

Пушкин о себе: «влюблюсь до ноября» (Подъезжая под Ижоры…»)

Над чем смеется Моцарт в пушкинском «Моцарте и Сальери? Что его так веселит? Почему игра уличного музыканта, коверкающего арию из «Дон Жуана», так радует его гениального автора? Пушкин хочет нам сказать, что подлинно великий человек в отличие от надутой посредственности не чужд самоиронии.

Что такое вообще человеческий юмор? Что отличает его от глумливой примитивной насмешки, не чуждой и высшим животным? Это переживание своей ограниченности и ограниченности своего языка. Мы имеем дело с двумя реальностями — языка и мира. Язык призван отражать мир, но устроен совсем иначе, чем он, и потому не может делать это безупречно. Обнаруживая зазоры между языком и реальностью, мы смеемся.

КАК ПУШКИНУ ПРИЛЕТЕЛО ПО ГОЛОВЕ

В 1829 г. Пушкин путешествовал на Кавказ, вел при этом кавказский дневник, которым воспользовался шесть лет спустя при подготовке «Путешествия в Арзрум». Среди заметок есть описание калмыцкой кибитки:

«На днях покаместь запрягали мне лошадей, пошел я к калмыцким кибитк<ам>… В кибитке нашел я целое калмыцкое семейство; котел варился по средине и дым выходил в верхнее отверстие. Молодая калмычка, собой очень недурная, шила куря табак. Лицо смуглое, темно румяное. Багровые губки, зубы жемчужные — Замечу, что порода калмыков начинает изменяться — и первобытные черты их лица мало-помалу исчезают — Я сел подле нее. „Как тебя зовут?» — ***. — „Сколько тебе лет?» — „Десять и восемь». — „Что ты шьешь?» — „Портка». — „Кому?» — „Себя». «Поцалуй меня, — Неможна, стыдно. Голос ее был чрезвычайно приятен. Она подала мне свою трубку и стала завтракать. В котле варился чай с бараньим жиром и солью. Она предложила мне свой ковшик. Я не хотел отказаться, и хлебнул, стараясь не перевести духа. Не думаю, чтобы другая народная кухня могла произвести что-нибудь гаже. Я попросил чем-нибудь это заесть. Мне подали кусочик сушеной кобылятины. И я с большим удовольствием проглотил его. После сего подвига я думал, что имею право на некоторое вознаграждение. Но моя гордая красавица ударила меня по голове мусикийским орудием подобным нашей балалайке — Калмыцкая любезность мне надоела, я выбрался из кибитки и поехал далее. Вот к ней послание, которое вероятно никогда до нее не дойдет».

Приводим это стихотворение Александра Сергеевича:

Калмычке

Прощай, любезная калмычка!
Чуть-чуть, назло моих затей,
Меня похвальная привычка
Не увлекла среди степей
Вслед за кибиткою твоей.
Твои глаза, конечно, узки,
И плосок нос, и лоб широк,
Ты не лепечешь по-французски,
Ты шелком не сжимаешь ног,
По-английски пред самоваром
Узором хлеба не крошишь,
Не восхищаешься Сен-Маром,
Слегка Шекспира не ценишь,
Не погружаешься в мечтанье,
Когда нет мысли в голове,
Не распеваешь: Маdov’e
Галоп не прыгаешь в собранье…
Что нужды? — Ровно полчаса,
Пока коней мне запрягали,
Мне ум и сердце занимали
Твой взор и дикая краса.
Друзья! Не все ль одно и то же:
Забыться праздною душой
В блестящей зале, в модной ложе,
Или в кибитке кочевой?

1829 г.

Пушкин первым в русской поэзии воспел калмычку. Но характерно, что ни в стихотворении, ни в «Путешествии в Арзрум», инцидент с «мусикийским орудием» не упоминается, а в «Путешествии…» даже намекается, что это не он, а юная калмычка сама приставала к проезжему поэту.

Пушкинская ирония обращена в стихотворении не к калмычке, а к светским обычаям, восхищению «Сен-Маром», романом де Виньи, который Пушкину казался «чопорным», «манерным», «облизанным» и полным «нелепых несообразностей». Наконец, одна стихотворная строчка не попала в окончательный текст пушкинского послания, но присутствует в черновике: «Сердиться не умеешь даром». В самом деле, мусикийским орудием по голове Пушкин явно получил недаром.

«РЫЖИЙ-РЫЖИЙ, КОНОПАТЫЙ…»

Н.В. Гоголь внес в русскую литературу малороссийскую весёлость. Веселость в народной культуре ассоциируется с чертовщиной. Черт сам насмешник, а страх перед нечистой силой преодолевается также при помощи смеха. В имени вымышленного «издателя «Вечеров на хуторе близ Диканьки» пасичника Рудого Панька содержится скрытая отсылка к реальному автору (Панько — фамилия деда Гоголя, а Рудый намекало на рыжеватый цвет волос самого Николая Васильевича). В словаре В.И. Даля читаем: «Рудой, рудий — рыжий, замаранный… С рыжим дружбы не води, с черным в лес не ходи. Рыжий, как огонь. Рыжий да красный, человек опасный. Рыжих и во святых нет. Зырянин рыж: от Бога, татарин рыж: от черта». Существует связь ритуального смеха с пограничным состоянием между жизнью и смертью и семантикой красного цвета. В красном цвете сосредоточена идея переходного состояния от жизни к смерти, он ассоциируется с фигурой трикстера, джокера, шута и прохиндея. Пасечник Рудый Панько, выглядит рассказчиком-посредником, он не рассказывает своих историй, а издает чужие. Он выступает посредником между малороссийским хуторским миром и большим литературным «светом». Посредник сродни нечистой силе, потому как он позволяет преодолевать границы, непреодолимые в обыденной жизни (вспомним роль черта в «Рождестве на хуторе…», где он переносит Вакулу к царице).

Вместе с тем сам Гоголь говорил, что хлопочет о том, чтобы, прочитав его произведения, «посмеялся человек над чертом». Своим карикатурным чёртом принизил он его до уровня домашнего животного. Зато уж крещеные российские обыватели становились у него всё более похожими на каких-то бесов. И сам Николай Васильевич признавался, что всё, к чему он прикасается, становится слишком грустным: Россия его трудами обратилась в обиталище мёртвых душ, загробный мир. Потому-то гоголевский смех — это смех сквозь слезы. Крокодиловы слезы. Русский реализм поднялся на дрожжах сатиры и пародии, юмора, иронии. Но, с другой стороны, как раз в отвержении их. В смехе как будто нет ничего плохого. Но при известной передозировке он переходит в презрение (к человеку, стране). Обличение и то лучше насмешки, ибо насмешка ставит под сомнение самое существование человеческое. Вот что отвергал Достоевский в Гоголе? Карикатурность, обличительную тенденцию и в то же время котурны, позёрство. А Василий Розанов вообще считал Гоголя ответственным за гибель России. По В.Набокову, абсурд был любимой музой Гоголя: «У многих русских писателей были иррациональные прозрения, но у Гоголя такие сдвиги — самая основа его искусства». Не Гоголь ставит своих персонажей в абсурдное положение, а просто мир, в котором они живут, абсурден. По наблюдению Б.М.Эйхенбаума, эффект «Шинели» достигается контрастным сочетанием комического сказа с «чувствительным» стилем, серьезной интонации как бы делового тона с игривостью, небрежной болтливости с фантастикой. Нарушение иерархии, несовпадение между стилем и смыслом создает гротеск. В гротеске Гоголю послужил образцом немецкий писатель-романтик Эрнст Теодор Амадей Гофман.

Вл. Набоков ценил у Гоголя соединение смешного и фантастического, а также отмечал «телесный» характер его гения (желудок, живот — предмет обожания, нос — герой-любовник). Гротескная повесть Н.В. Гоголя «Нос» (1832–1833), впервые напечатанная А.С. Пушкиным в издаваемом им журнале «Современник», ввиду того что другие издания отказались ее печатать, сочтя неприличной, повествует о зажившей самостоятельной жизнью одноименной части лица майора Ковалева. В народе, в художественной литературе да и у Фрейда нос символизирует симметричную часть мужского тела из «нижней клетки», проще говоря, женилку. Гоголь, как известно, был мужчина до неприличия носатый, но проблемы с половой жизнью у него, стопудово, имелись, возможно, из-за независимого характера ключевого непослушного члена. Во всяком случае повесть можно рассматривать как вырвавшуюся из подсознания эротическую фантазию. В социальном же смысле это сатира на распространенную практику делать карьеру за счет удачной женитьбы, что представляется совершенно невозможным из-за отправившегося гулять самого по себе важнейшего в этом деле органа. К тому же оказывается, что эта часть тела стоит выше своего целого в табели о рангах. В наше время гоголевскому Носу в нескольких городах бывшей империи установлены памятники и мемориальные доски.

Вл. Набоков считал Гоголя «самым причудливым человеком во всей России». И самым загадочным и мистическим. Кажется, сама российкая действительность поддалась колдовскому обаянию «таинственного Карлы», решив подыграть его гению.

ШУТЫ ДОСТОЕВСКОГО

Достоевский не знал границ в своем творчестве. Дм. Мережковский видел в нем противоестественную помесь реакционера и террориста. Сам глубоко закомплексованный тип, вывел он на свет образ подпольного человека, смакующего идею реванша за свою маргинальность. Героев Достоевского разрывают внутренние противоречия. Они игроки и маньяки. Они не могут остановиться в своем падении. (А кто может?) Самая главная боязнь — быть ординарным, серым. Поэтому они кривляются, паясничают и юродствуют без границ. Дисгармония выдаается за сложность. Подпольный человек часто выступает в качестве злого насмешника, его ирония язвительна, а юмор — чаще черный, чем светлый. Подпольный человек изобличает подпольность в других людях. Достоевский в изображении таких персонажей пользуется приемом комического абсурда. Изобретаемые им смешные нелепости писатель вкладывает в уста своих «присяжных» шутов, которые часто носят практически одну и ту же фамилию, например, Лебядкин («Бесы») и Лебедев («Идиот»). Пародируя их стиль речи, писатель показывает, что шут — это не столько дурак, сколько клоун, с большими претензиями и себе на уме. Полупьяный Лебядкин представляет на суд публики один из самых колоритных образцов своей «военно-эстетической поэзии»: «Жил на свете таракан, таракан от детства! И потом попал в стакан, полный мухоедства». На возмущенный вопрос о том, что все это значит, он отвечает с нетерпением автора, которому мешают читать: «То есть, когда летом в стакан ползут мухи, то происходит мухоедство, это всякий дурак поймет, не мешайте…» Капитана Лебядкина с его творениями недаром считают предтечей обэриутов.

В романе «Идиот» «адвокатская» речь Лебедева (рассказ о средневековом людоеде) также пестрит всяческими несуразностями, а сам «оратор пьян, но справедлив». В «перлах» адвокатского красноречия Лебедева встречаются такие словосочетания, как «количество съеденного духовенства», словосочетание «пища светская» означает у него мясо (светских) младенцев». И т.д.

В повести «Село́ Степа́нчиково и его́ обита́тели. Из запи́сок неизве́стного» Достоевский хотел в образе Фомы Фомича Опискина изобразить «русского Тартюфа». На образ Опискина повлияло знакомство Достоевского с книгой «Выбранные места из переписки с друзьями» Н.В. Гоголя, которого Фёдор Михайлович ругал за неискренность и «паясничество». Другим объектом нападения был у Достоевского Н.Г. Чернышевский. В рассказе «Крокодил» главный герой начинает общаться с окружающей действительностью из крокодила (тоже своего рода подполья, как общаются с миром и герои Чернышевского, посредством теорий, проектов, снов. Герой рассказа весь во власти реформаторского пыла: «<…> Только теперь могу на досуге мечтать об улучшении судьбы всего человечества. Из крокодила выйдет теперь правда и свет».

СМЕХ И СМЕРТЬ У В. НАБОКОВА

Карнавальной культуре свойственна игра со смертью. Смех помогает преодолеть страх смерти. В русском языке есть выражение «помереть со смеху». Эта идея воплощается в романе Набокова «Смех в темноте»: отец героя умирает от услышанного анекдота. В «Ultima thule» зафиксирована смерть «от удивления». Шаржированная смерть теряет свою ужасность. «Балаган смерти» создает Набоков в романе «Приглашение на казнь», где существующий пошлый мир разрушается, чтобы возродиться и обновиться, а сама казнь предстает в обманном образе, воспринимается как «интересный ужас», цирковое зрелище, главный герой которого сходит с эшафота смеясь. Мир романа «Приглашение на казнь», подчеркнуто выдуманный, абсурдный, перевернутый (кромешный мир, антимир). В рассказе «Ultima thule» жена героя умирает от родов. На вопрос Синеусова: «Вполне ль вы уверены, доктор, что науке неизвестны такие исключительные случаи, когда ребенок рождается в могиле?» — тот отвечает, что это бывает, и посмертно рожденных младенцев зовут трупсиками (как смешно! — Ю.Ш.). В начале романа «Другие берега» встречается сравнение детской коляски с гробом. В рассказе «Истребление тиранов», в романе «Bend Sinesten> зловещее обретает псевдошутливый тон, преобразуется в гротескно-комическое. В «Истреблении тиранов» смех — «заклятье, заговор от рабства». «Смешное» подчеркивает нелепое, противоестественное положение вещей страшного мира, которым правит тиран: «Тиран поражал бездарностью, как другие поражают талантом». Отсутствие чувства юмора, пошлость, бездарность — почти синонимы в этике Набокова. Но «Иногда его природная унылость сменялась судорогами какого-то дурного, зазубристого веселья, и тогда я слышал его смех, такой же режущий и неожиданный, как вопль кошки, к бархатной тишине которой так привыкаешь, что ее ночной голос кажется чем-то безумным, бесовским». Гротескный смех амбивалентен, он страшен, но он и спасителен: «Расхохотавшись, я исцелился…». Ужасное, становясь комическим, превращается в уродливо-смешное. Смех для Набокова — это «какая-то потерянная в мире случайная обезьянка истины».

ВЕСЕЛАЯ НАУКА: ЯЗЫКОВАЯ ДЕМАГОГИЯ

Козьма Прутков учил: «Бросая в воду камешки, смотри на круги, ими образуемые; иначе такое бросание будет пустою забавою».

Одно дело — лингвистический комизм, то есть языковая игра, другое — логические ошибки или не всегда шуточные погрешности против истины и морали. Назовем это всё языковой демагогией. К примеру, противоречивые, парадоксальные высказывания. Так, Вл. Даль в сборнике «Пословицы русского народа“ приводит среди прочих такие: «Ныне люди таковы: унеси что с чужого двора — вором назовут“ или «Нехорошо воровать, да нельзя миновать».

Смеются над тем, что принимают за ошибочные суждения, глупость, нелепость, неловкость, абсурд, несовместимость, противоречие, ложь, неразумные проекты, непредусмотрительность, необдуманные действия и т.п.

Бывают высказывания типа «У меня есть мнение, но я с ним не согласен». В подобных случаях говорящий совершает как бы коммуникативное самоубийство, разрушая одной рукой то, что построил другой. Такие высказывания не так уж редки в повседневной речи, некоторые из них даже превратились в своего рода языковые клише («Я мог бы назвать тебя идиотом, но я этого делать не стану»). Такая фигура речи (так наз. praeteritio) нередка в художественной литературе, ср.: «Не стану описывать кушаньев, какие были за столом! Ничего не упомяну ни о мнишках в сметане, ни обутрибке, которую подавали к борщу, ни об индейке со сливами и изюмом, ни о том кушанье, которое очень походило видом на сапоги, намоченные в квасе (Н. Гоголь, Повесть о том, как поссорился…).

Постоянные употребления этой фигуры академик В. В. Виноградов отмечал в «Двойнике» Достоевского («я ничего не скажу, но молча, что будет лучше всякого красноречия — укажу вам…»). А Д. Шмелев отмечает, что обороты такого типа нередки и в научной речи («В своем докладе я не буду говорить о том, что…»), а дальше следует длинный рассказ о том, чего докладчик якобы говорить не собирался. Похожи на самофальсификацию высказыаания типа «Не слушай ничьих советов»; «Никогда не говори «никогда»; «Не сметь командовать!» (Ленин). Ср. также древний парадокс: «Можно быть уверенным только в одном, что ни в чем нельзя быть уверенным». Если это утверждение истинно, оно тем самым и ложно. Здесь проявляется эгоцентричность языка, в силу которой сам говорящий и его высказывание имеют особый статус: слушающий не должен относить сказанное к говорящему (‘Все высказывания, кроме данного../ и ‘все субъекты, кроме говорящего…’). Полная самофальсификация встречается в шутках, например в призывающем детей к бдительности стихотворении 30-х гг. (С. Михалкова):

Вы, может быть, даже разведать хотите,
Стоит ли у нас звуковой усилитель?
Нет, если узнают об этом секрете,
То лучше уж вовсе не жить мне на свете.

Из той же «оперы» — внутренне противоречивые «Вредные советы» Г. Остера:

Решил подраться — выбирай
Того, кто послабей.
А сильный может сдачи дать,
Зачем тебе она?

Еще несколько примеров:(1)

Разговор подруг:

— А я знаю кого-то, кто от вас просто без ума.
— А я даже знать не хочу. Кто это? Синицын?
— Нет, не Синицын.
— А кто же? Ну, голубушка, кто?»
(А Аверченко «Фат»). (2)

«Паниковский, пригнувшись, убежал в поле и вернулся, держа в руке теплый кривой огурец. Остап быстро вырвал его из рук Паниковского, говоря. «Не делайте из еды культа». После этого он съел огурец сам» (И. Ильф и Е. Петров «Золотой теленок»). (3)

„Ничего я на это не ответил. Только побледнел ужасно и говорю: —Мне, говорю, товарищ деверь, довольно обидно про морду слушать. Я, говорю, товарищ деверь, родной матери не позволю морду мне арбузом разбивать (…) Ничего я на это не ответил, только говорю: — Тьфу на всех, и на деверя, говорю, тьфу“ (М. Зощенко „Стакан“).

Советская пропаганда и «простые советские люди» владели большим набором демагогических средств. Несколько примеров: „Восхшцаясь импортными бритвами, старый коммунист говорит. «Чего только эти капиталисты не придумают для наживы!»

Неискренними, разумеется, могут быть не только слова, но и поступки: «Старый петух преследует курочку. Что они при этом думают? Он: Не догоню, так согреюсь. Она: Не слишком ли быстро я бегу?“

Важнейшим приёмом языковой демагогии является метод последовательной аппроксимации (то есть приближения, обобщения). Так, путем последовательной замены одной буквы в слове можно в несколько ходов превратить «муху» в «слона». Характерен такой анекдот, основанный на приеме аппроксимации : «Разговор мужа с женой: «Ты не права!» — «По-твоему, я говорю неправду! Значит, я вру! Брешу, так сказать? Я что, собака? Мама! Он меня сукой обозвал!»» К сожалению, использование приема аппроксимации не всегда бывает поводом для веселья: политическая демагогия легко превращает легкий проступок чуть ли не в измену родине. Вспомним сталинские процессы. Да и сейчас пустоголовым россиянам легко внушили, что страшнее зла, чем гомосексуализм, не существует, и оправдывают этим чудовищную войну.

(окончание следует)