В далеком 1951 году мы приехали в одну из алтайских деревень, собрали вечером в одной избе несколько бабулек — знатоков и любительниц народной песни, и они в числе прочих запели мне ту самую песню про садочек и про мужа неверного, который бросает свою дивчину с мальцом на руках и уезжает в дальние края, советуя ей на прощанье забыть про него. Бабульки даже всплакнули при этом.
НАРОДНОСТЬ ПО-СОВЕТСКИ
В 1956 г. Апрелевский завод грампластинок порадовал любителей народного пения выходом пока еще шеллакового (не винилового) изделия на 78 об. в мин. с записями двух новинок — «Вот кто-то с горочки спустился» и «Называют меня некрасивою». Обе песни были обозначены на этикетках как русские народные. Правда, первая — в обработке популярного композитора-песенника Бориса Терентьева, автора знаменитого предвоенного шлягера «Пусть дни проходят». Ее представляли Хор русской песни Всесоюзного радио под управлением Н. Кутузова и его солистки Е. Семенкина и А. Фролова. Вторая звучала в исполнении Тамары Стрелковой, певшей в сопровождении баянистов И. Тихонова и В. Кузнецова.
За долгие годы занятий историей отечественной эстрады мне приходилось сталкиваться с разными «чудесами» в исполнении ее героев, художественных руководителей, администраторов и идеологических кураторов, но такой кристальной лжи, которую представляло собой информационное оформление этой пластинки, что-то не припомню.
Начну со второй песни — здесь фальсификация, по крайней мере, не утяжелялась участием известного композитора, обработавшего народную мелодию, а солистке не понадобился в качестве поддержки коллектив прославленного хора.
Песня «Называют меня некрасивою» (в дальнейшем для краткости — «Некрасивая») — не может считаться народной, поскольку автор стихотворения, послужившего основой ее текста, был давно известен, и его имя отсутствовало на пластиночной этикетке по единственной причине — в 1956 г., несмотря на свою полную невиновность, он все еще не был реабилитирован (посмертно), считаясь справедливо осужденным антисоветчиком. То же самое касается автора музыки. Боюсь, однако, что для большинства читающих эти строки имена создателей «Некрасивой» остаются неизвестны, что неудивительно: тайны советской эстрады человеку, специально не занимающемуся ее криминальной историей, не так легко разгадать. Да и, казалось бы, отчего не доверять худсовету знаменитой «Апрелевки», Всесоюзного радиокомитета и цензорам Главискусства, утвердившим народность вспоминаемой песни?
Впервые заняться разгадкой ее тайн мне пришлось много лет назад, будучи одинаково увлеченным творчеством автора текста этого произведения — писателя Михаила Яковлевича Козырева (1892-1942) и лучшей, на мой взгляд, исполнительницы шлягера русско-еврейской певицы Сары Горби (фамилия при рождении Горбач, по мужу — Гольдштейн; 1900-1980).
Текст стихотворения, легшего в основу песни, занимает одну страницу в самодельном сборнике перепечатанных автором предположительно в 1941 г. поэм, стихов и песен, созданных в 1913-1940 гг. В 1964-м они поступили в РГАЛИ, где хранятся по настоящее время. Отсутствие датировки 12 песен (притом, что ряд стихов и поэм датированы), включенных в собрание, говорит о том, что создавались они, как минимум, за несколько лет до его комплектации. Автор, не придававший большого значения этим произведениям, мог попросту не помнить, когда то или другое сочинено.
Согласно семейному преданию, хранительницей которого является его племянница Марина Николаевна Соколова, стихотворение «Называют меня некрасивою» ее дядя посвятил младшей сестре Антонине — матери известного лирического поэта Владимира Соколова (1928-1997) и самой Марины Николаевны.
«Мама была 12-м ребенком в семье, — рассказывала она историку советской песни Юрию Бирюкову. — Все дети Якова Козырева были красивыми, а про нее говорили: “Тонюшка у нас замуж не выйдет. Сошьем ей серое платье с кушачком, и она будет учительницей…” На самом деле Антонина была темноволосой, с синими, как лен, глазами. В четырнадцать лет пошла на танцы и очень удивилась, что мальчишки наперебой приглашали ее танцевать. А один так привязался, что стал постоянно провожать ее домой…»
К сожалению, Марина Николаевна не знает, когда именно дядя сочинил «Называют меня некрасивою…». Но если учесть, что 14 лет Антонине Козыревой исполнилось в 1918-м, то, скорее всего, эта семейная стихотворная шутка появилась на свет не позднее первой половины 19-го, поскольку затем для Козырева наступили непростые времена, и минимум два года ему было не до шуток. А к тому времени сестренка уже подросла, и у нее появился жених — Николай Соколов.
Изыскания, предпринятые Ю. Бирюковым с целью установления обстоятельств, превративших семейное стихотворение в «народную» песню, привели к обнаружению издания, отпечатанного в 1946 г. на стеклографе тиражом 500 экземпляров. Автором слов значился М. Козырев, музыки — композитор Александр Титов. Это была, как пишет Бирюков, «задушевная, мелодичная песня, скорее даже романс. Но в народе этот вариант музыки распространения не получил. Возможно, никто его и не исполнял».
Помешало этому, по мнению исследователя, то обстоятельство, что в народе утвердился вариант «с другой мелодией, той, которую многие знают, помнят и любят». Однако с установлением ее авторства вышла заминка: какое-то время оно «приписывалось самодеятельному музыканту-любителю, руководителю народного хора Ивану Михайловичу Григорьеву». Бирюков встретился и побеседовал с Иваном Михайловичем, но изложенная им версия рождения известного всем напева не показалась исследователю убедительной. «Музыка этой песни до сей поры считается народной», — заключает эту часть своего исследования Юрий Бирюков.
Между тем, композитор Александр Федорович Титов (1895-1967), хорошо знавший Козырева, какое-то время тесно сотрудничал с ним как поэтом-песенником. В 1938-40 гг. они сочинили две военно-патриотические песни («Мы земли манчжурской не желаем» и «Хотите, повторим..») и одну лирическую — танго «Недотрога». С 1940 г. оно получило в СССР широчайшую известность благодаря эстрадному кумиру тех лет Георгию Виноградову, записавшему его на патефонную пластинку в сопровождении джаз-оркестра под управлением Виктора Кнушевицкого. Не исключено, что именно успех «Недотроги» подтолкнул Козырева, остро нуждавшегося в средствах (с 1931 г. как писатель он находился под негласным запретом), предложить Титову текст стихотворения о своей «некрасивой» сестренке. Стихотворный размер, в котором оно было написано, да и сами стихи вполне могли претендовать на создание романса. Возможно, вдохновленный успехом «Недотроги» Титов еще до начала войны успел написать на них музыку, но наступившее лихолетье и последовавший в июле 1941 г. арест Козырева все перечеркнули. Когда же в 45-м или 46-м, получив разрешение на выпуск стеклографического тиража романса, он стал рассылать ноты в концертные организации, Главрепертком, проинформированный НКВД, попросту зарезал произведение, созданное с участием осужденного «антисоветчика». И ноты романса Титова-Козырева на многие десятилетия легли на архивную полку.
Увы, эта часть песенной истории не объясняет главного: почему в 40-м Козырев “поставил” на старую стихотворную шутку, а не на зрелые лирические стихотворения, такие как «Проводы» (“Он говорил мне, что проводы — лишние слезы…”) или «Над прозрачною рекою…»? Может быть, «Некрасивая» к тому времени уже была кем-то положена на музыку, текст прошел успешные “испытания” в народе, но песня по какой-то причине не смогла преодолеть рогатки цензуры? И Козырев решил предпринять новую попытку с музыкой Александра Титова.
На подобную мысль наводит схожая история песни на стихи Бориса Тимофеева «За окном черемуха колышется»: с музыкой неизвестного автора (по нашему мнению, опального Бориса Прозоровского) она ушла в народ и к 1945 г. стала широко известна, а с музыкой разрешенного (Бориса Фомина) легла на архивную полку. Есть и другие подобные примеры народных предпочтений.
Документальных свидетельств о знакомстве Прозоровского с Козыревым не имеется. Однако берусь утверждать: они знали друг друга. Дело в том, что с 1923-го, когда Прозоровский и певица Тамара Церетели начали в Москве свои сенсационные выступления, особым успехом у публики пользовался его романс «Старый напев» (в народе более известен как «Газовая косыночка») на текст стихотворения Козырева 1915 г. “Ты смотри никому не рассказывай”. В 1924-м он вышел в Москве в виде нотной тетради в издании Прозоровского с некоторыми текстовыми изменениями и без указания автора слов. Козырев, живший в это время в столице и, конечно, знавший о музыкальном возрождении своего старого стихотворения, очевидно, напомнил композитору о своих правах и неточностях текста, т. к. новых изданий этого популярнейшего романса до исчезновения Прозоровского в сталинских лагерях (1937) больше не выходило. Похоже, Прозоровский каким-то образом возместил автору моральный ущерб и обещал воздержаться от переизданий нот с испорченным текстом.
В 1927 г. в репертуаре беспрерывно гастролировавшей по стране Тамары Церетели появилась получившая бешеную популярность песня Прозоровского на “женский” текст Бориса Тимофеева «Станочек». К сожалению, ни тогда, ни впоследствии она не была записана ею на пластинку. Ноты попали заграницу, и в 1932-м песню о прядильщице, которую “милый мой, как франт разряжен, ровно в восемь ждет в кино”, Петр Лещенко напел на пластинку фирмы «Columbia».
Этот мелодичный шлягер Козырев, скорее всего, услышал в 28-м или начале 29-го в исполнении возвратившейся на эстраду после рождения ребенка певицы Ольги Вадиной, которой он был по-писательски увлечен. Ее интерпретация, на наш взгляд, и навела его на мысль превратить в подобный «Станочку» шлягер свое старое стихотворение о сестренке, которой кавалер “в осеннюю пору дождливую” осторожно накидывает на плечи пальто. И он предложил Прозоровскому свой текст 10-летней давности. Как и в «Станочке», в «Некрасивой» рассказ ведется от лица простой работящей девушки. Но в отличие от Тимофеева, Козырев завершал свою историю на оптимистической ноте, что в большей степени соответствовало веяниям наступающей эпохи. Чуткий (в прямом и переносном смысле) композитор не мог не оценить достоинств козыревского текста, и, как нам представляется, еще до своего первого срока (1930-32) сочинил на него ту самую мелодию, которая с середины 50-х гг. получила всероссийскую известность. К несчастью, издать новый шлягер он не успел: в 29-м частные издательства стали закрывать, а репертуарный «террор» музыкальных инквизиторов резко усилился. И замечательная песенная новинка вместе со своим сочинителем отправилась на стройки Беломорканала. Именно на его бесчисленных лагпунктах, при участии т. н. культбригад лагерных КВЧ, «Некрасивая», на наш взгляд, получила свое первое народное признание[1].
Опыт изучения народных переделок авторских песен показывает, что для изменений, подобных тем, которые получил текст Козырева к 1956 г. (время выхода пластиночной версии Ивана Григорьева и Тамары Стрелковой), требуется как раз 20-25 лет. Приведу лишь наиболее значительные: третья строфа Козырева превратилась во второй куплет песни, вторая, с полностью измененной второй строкой, в третий. Иронично-романсовая концовка Козырева “не поверю, о нет, никому!” также была изменена. Перечисление более мелких заняло бы слишком много времени.
Таким образом, можно не сомневаться: и Главискусству Минкульта, и худсовету «Апрелевки» был известен, по крайней мере, один из создателей песни — Михаил Козырев, сведения о котором как авторе слов имелись в столичном архиве Главреперткома, дававшего разрешение на выпуск нотного издания версии песни с музыкой А. Титова. Процедура проверки по репертуарным справочникам и архивным материалам авторства произведений, предоставляемых на запись для пластинок и радиотрансляций, считалась обязательной. Обходить ее умалчиванием имени репрессированного автора ради продвижения карьеры Тамары Стрелковой и морального удовлетворения хориста Ивана Григорьева, предоставившего ей и баянистам-аккомпаниаторам нотную партитуру, никто бы не стал. Цель разрешающих инстанций состояла в другом — умолчать имя автора ради предания песни статуса русской народной.
Кому, однако, понадобились все эти хитрости?
И тут невольно возникает вопрос: какая из двух записанных на пластинку песен являлась, что называется, паровозом? Лично у меня сомнений нет: «Вот кто-то с горочки спустился» (в дальнейшем для краткости — «Горочка») с ее солидным исполнительским составом, громкими именами Терентьева и Кутузова, новизной по сравнению с давно распеваемой народом «Некрасивой» и соответствующим расположением на лицевой стороне изделия. Так не в качестве ли народного довеска к «Горочке» посчастливилось многострадальной песне запрещенных авторов оказаться на оборотной стороне апрелевской пластинки? Очевидно, второй достойной новинки у кутузовского коллектива на этот момент не нашлось, вот и пришлось воспользоваться предложением Ивана Григорьева.
Что ж, займемся «Горочкой». Что на сегодняшний день известно о ее происхождении? И насколько всему этому можно доверять?
18 мая 2005 г. в популярной рубрике История песни газеты «Вечерняя Москва» о «Горочке» была опубликована ниже приводимая статья Юрия Бирюкова:
“Раньше по радио часто пели песню «Вот кто-то с горочки спустился». Но эта песня послевоенная. А я до сих пор помню совсем другую, хотя и с тем же мотивом. Ее когда-то пела под шитье моя мама. А мы присаживались вокруг нее и подпевали. Вот ее слова:
Заходит милый мой в садочек
И говорит: «Милая моя
Я завтра рано уезжаю
И ты останешься одна».Садился милый мой в машину
Водитель дверцу закрывал
A я кричу: «Куда ж ты едешь
3а что бросаешь ты меня?”3а поворот машина скрылась
Лишь только пылью обдала
И с той поры мне милый снился
А я все весточку ждала.Пойду в аптеку, куплю яду
Аптекарь яда не дает
Така молоденька девчонка
Из-за любови пропадет…Вот такую песню народную пели мы перед войной, где-то в 1938–1940 гг. А после войны услышала ту, что теперь поется, про «погоны золотые и яркий орден на груди». Кто эту песню придумал? Расскажите ее историю. Молодцова Лидия Сергеевна. Глебовская птицефабрика”.
Вариант песни, очень близкий к тому, о котором рассказывается в письме Лидии Сергеевны, в 1944–1945 гг. исполнялся даже на концертах академического хора под управлением А. Свешникова. А запевали «В моем садочке» Татьяна Благослонова и Надежда Иванова. А новая песня родилась в послевоенном 1951 году и стала хрестоматийной, утвердившейся на концертной эстраде и в народном быту.
Рождению песни предшествовала фольклорная экспедиция в Сибирь, организованная Союзом композиторов СССР, целью которой являлась запись народного музыкального творчества. Возглавляли ее композиторы Валентин Левашов и Андрей Новиков. Маршрут экспедиции проходил по районам Алтайского края, Новосибирской, Омской и Томской областей. А ее итогом стали более семидесяти старинных и современных народных песен, записанных этими двумя композиторами на магнитофонную пленку, расшифрованных и опубликованных впоследствии в двух сборниках «Сибирские народные песни». Среди них оказалась и песня «Вот кто-то с горочки спустился» в записи и обработке Валентина Сергеевича Левашова.
Вот что рассказывал он об истории этой записи, а по сути дела — рождения современной народной песни. “Мне не однажды приходилось встречаться с таким парадоксом: удивительнейшая по мелодии, по музыкально-интонационному материалу песня с нелепым, примитивнейшим текстом. Я даже склонен думать, что есть в этом какая-то закономерность: музыка, как правило, крепче сохраняется в памяти, а слова песен мы иногда забываем. Но поскольку песня без слов — это уже не песня, каждый старается (и такое было во все времена) придумать к запомнившемуся напеву свои какие-то слова. В одних случаях они могут исказить истинный смысл песни, в других же, наоборот, удивительно слиться с народной мелодией, будто только с нею всегда они пелись. «Вот кто-то с горочки спустился» — как раз именно такой случай.
В далеком 1951 году мы приехали в одну из алтайских деревень, собрали вечером в одной избе несколько бабулек — знатоков и любительниц народной песни, и они в числе прочих запели мне ту самую песню про садочек и про мужа неверного, который бросает свою дивчину с мальцом на руках и уезжает в дальние края, советуя ей на прощанье забыть про него. Бабульки даже всплакнули при этом. А я им говорю: «Песня-то по мотиву прекрасная, только слова бы к ней другие придумать…» Соглашаются. Я тогда спрашиваю: «А какая из сегодняшних песен вам нравится?» И они мне тут же чуть ли не хором запели «Каким ты был». (В ту пору фильм «Кубанские казаки» только что по экранам прошел.) И мне сразу стало понятно, чего этой песне не хватает. На следующий день, оттолкнувшись от зачина, я сам придумал новые слова, и они их запели. Расчувствовавшись, записал фамилии и имена запевал, и в первом издании этой песни пошел на подлог, как говорится, приписал им сочинение текста песни. Нам ведь с Новиковым перед Рудневой Анной Васильевной, посылавшей нас в эту фольклорную экспедицию, надо было отчитаться за собранные и записанные песни как за фольклорные и по словам, и по музыке. А не сочинять свои тексты к ним. Тогда это был довольно рискованный шаг. Но песня, как показала жизнь, благодаря такому вмешательству обрела как бы вторые крылья. Будто к плохонькому первобытному самолету братьев Райт я приделал мотор и хорошие большие крепкие крылья из дюралюминия, и он влетел в наше время и летит до сих пор…”
К рассказанному Валентином Сергеевичем мне хотелось бы добавить, что в ту пору он только начинал свой путь в песне, руководя Сибирским народным хором. Впоследствии Левашов вырос в выдающегося композитора, автора многих прекрасных песен, в том числе написанных им на собственные стихи. И мы еще, надеюсь, встретимся с ними и их историями в будущих выпусках нашей рубрики. А пока мне остается привести текст этой песни, сочиненный Валентином Левашовым на народный напев:
Вот кто-то с горочки спустился \ Наверно, милый мой идет \ На нем защитна гимнастерка\ Она с ума меня сведет. \ На нем погоны золотые \ И яркий орден на груди \ Зачем, зачем я повстречала \ Его на жизненном пути? \ Зачем, когда проходит мимо \ С улыбкой машет мне рукой \ Зачем он в наш колхоз приехал \ Зачем встревожил мой покой \ Его увижу — сердце сразу \ В моей волнуется груди… \ Зачем, зачем я повстречала \ Его на жизненном пути.»
Начать мой комментарий к публикации Бирюкова придется с некоторых уточнений. Во-первых, фольклорная экспедиция под руководством Новикова и Левашова началась не в 1951-м, а годом раньше. Тогда же, судя по всему, принималось совместное решение Всесоюзного радиокомитета и СК СССР о ее проведении, финансировании и подотчетности. Песня «Горочка» не могла появиться на свет в послевоенном 1951 году и тогда же стать хрестоматийной, утвердившейся на концертной эстраде и в народном быту, поскольку согласно примечанию к ее публикации в книге «Сибирские народные песни. Песенник. Под редакцией А. Новикова» (Новосибирск,1957), она была записана Левашовым на магнитофонную ленту только в 1952 году, сведения же о нотной расшифровке указанной записи и первом публичном исполнении в книге отсутствуют. Кроме того, из приведенного Бирюковым рассказа Левшова не ясно, на какой текст была первоначально напета алтайскими бабульками песня, а тем самым ставится под сомнение идентичность ее мелодии с довоенным «Садочком», в котором нет ни слова о муже неверном, который бросает свою дивчину с мальцом на руках и уезжает в дальние края, советуя ей на прощанье забыть про него. Непонятно и то, как мог столь опытный фольклорист и высокопрофессиональный музыкант, совершая свой подлог, рассчитывать, что еще более опытная фольклористка А. В. Руднева, во-первых, не узнает в его «Горочке» давно распеваемой народом мелодии «Садочка», а во-вторых, поверит в «народность» сочиненного им текста. Честно говоря, корыстью (протолкнуть свою «находку» в качестве репертуарного номера ведомственного хора Всесоюзного радио и, если посчастливится, еще и на грамзапись с соответствующими гонорарными выплатами) от его поступка отдает куда сильнее, чем стремлением в благородном порыве слиться с народной мелодией, будто только с нею всегда они [имеются в виду его слова] пелись. Но возможно, на молодого композитора все еще действовала инерция абсурдного высказывания великого классика соцреализма Максима Горького: «Не следовало бы поэтам нашим брезговать созданием народных песен» («Правда», 1934, № 242).
В реальности мечтателю не удалось ни обмануть, ни заработать. Мелодию «Садочка» в присланной Левашовым в радиокомитет фонограмме, разумеется, узнали. Явность советской потемкинщины его текста тоже никакого не обманула — народ подобные тексты (как и большинство других, представленных во второй, «современной» части Сибирского народного песенника 1957 года) в качестве песенных не сочиняет. Но время (1952 — 53 /?/ гг.), когда Валентин Сергеевич высылал Рудневой магнитофонную запись и нотно-текстовую расшифровку своей «Горочки», было особое: подобная потемкинщина царила и была востребована буквально во всех видах искусства. Особенно в называемых народными. Поэтому его подделка не только с удивительной быстротой прошла репертуарно-художественный совет Всесоюзного радиокомитета в качестве русской народной и была рекомендована для внесения в репертуар Хора русской народной песни под управлением Николая Кутузова, но вскоре зазвучала на его репетициях. Очевидно, в 54-м или 55-м было принято решение о студийной записи «Горочки» для радиотрансляций и многотиражной пластинки. И тут Николаем Кутузовым был сделан неожиданный для Левашова выбор. В качестве обработчика мелодии новинки, предназначенной для массового тиражирования, он пригласил не его, Левашова, приславшего в Радиокомитет свою алтайскую «находку», а композитора Бориса Терентьева, никакого отношения к ней не имеющего, но занимавшего тогда пост ответственного секретаря секции массовых жанров Союза композиторов СССР. Поэтому и на вышедшей в 56-м году апрелевской пластинке, набравшей в скором времени миллионные тиражи, также стояло имя Терентьева. Валентин Левашов, конечно, долго не мог забыть и, очевидно, простить подобной несправедливости. Это особенно становится ясным при чтении его разоблачений относительно текста знаменитой песни, обозначенной Кутузовым в качестве русской народной, которые Левашов сделал при жизни Николая Васильевича.
История «Горочки», однако, была бы неполной, если бы мы, подобно Юрию Бирюкову и Валентину Левашову, обошли вниманием связанное с ней событие 1961 года — обнародование в столице УССР г. Киеве песни-романса «В саду осіннім айстри білі» (в дальнейшем для краткости — «Астры») на ту же мелодию. Вот ее текст:
В саду осiннiм айстри бiлii
Схилили голови в журбі…
В моєму серці гаснуть сили:
Чужою стала я тобі…
Мені сімнадцятий минало
Весною, як сади цвіли,
Я про кохання ще й не знала,
Ми тихо з сестрами жили…
Як я садила айстри білі,
То ти поміг мені полить…
З тих пір я мрію про кохання,
З тих пір душа моя болить…
Як ти проходив мимо двору,
Я задивилась на твій стан,
Стояла довго під вербою,
Поки вечірній спав туман…
Коли умру я від кохання,
То поховайте серед трав,
А ти, зірвавши айстру білу,
Згадаєш, хто тебе кохав…
Он появился в выпущенном издательством Академии наук УССР 412-страничном сборнике под названием «Українські народні романси», включавшем слова и ноты 200 песен-романсов. Издание подготовил украинский композитор, фольклорист и авторитетный музыкальный деятель Леопольд Ященко (1928 — 2016). Им же было написано предисловие и сделаны примечания. Все представленные составителем тексты были на украинском языке. Сведения об авторах «Астр» отсутствовали.
В своем предисловии Ященко никак не прокомментировал идентичность мелодий «Астр» и «Горочки», ограничившись следующим пояснением: “Немало песен-романсов литературного происхождения, авторы которых пока неизвестны, записано впервые в советское время. Среди них находим такие популярные песни, как «В моем саду астры белые» <…> Мы не можем определить точно время их возникновения, однако условно относим их к современному периоду”.
В первую очередь я бы обратил внимание на популярность этой песни в Украине в начале 1960-х гг. Словам Ященко об отнесении ее к «современному периоду» я бы не придавал серьезного значения, т. к. предваряющее их наречие «условно» накрывает всю фразу густым туманом предшествующих советских десятилетий. Для сравнения: такие песни как «Бубенцы» (1917), «Дорогой длинною» (1924), «Бублички» (не позднее 1928) в начале 60-х все еще пользовались популярностью в крупных городах российской (думаю, что и украинской) части СССР, чему пишущий эти строки живой свидетель. Вместе с тем, замечание о популярности «Астр» в Украине, достигнутой в четко не обозначенные Ященко сроки, и условности отнесения их к современному периоду, как мне представляется, было им сделано неспроста.
Леопольд Ященко, разумеется, знал о вышедшей на Апрелевке в 1956 г. пластинке с «Горочкой», ее неоднократных переизданиях и трансляциях по Всесоюзному радио и прекрасно понимал, что за силы стоят за утверждением за ней русско-народного статуса в его, так сказать, советско-патриотическом преломлении. Не могло не знать об этом и ответственное за выход сборника руководство государственного академического издательства и цензурной инстанции республиканского Минкульта. Никто из них, включая, разумеется, Ященко, не собирался ради одной из двух сотен песен сборника рисковать втягиванием в конфликт с союзным Минкультом и не менее могущественным ВГТРК СССР. Поэтому можно не сомневаться: у публикаторов «Астр» имелись сильные «тылы». Составитель сборника наверняка обладал достаточным количеством звуковых (на магнитофонной ленте) и письменных подтверждений широкой популярности в Украине этой песни-романса. Причем, в отличие от «Горочки», «Садочка» и прочих возможных русскоязычных вариантов ее, «Горочки», предшественниц (включая исполняемые в военные годы, согласно информации Ю. Бирюкова, на концертах академического хора под управлением А. Свешникова), все собранные украинским композитором артефакты имели одну мелодию и практически единый текст. Вряд ли Николай Кутузов и его радио-начальство решились бы инициировать межведомственное разбирательство, которое в случае упрямства украинцев грозило громким скандальным разоблачением. Добрались бы в конце концов до алтайских бабулек, которые как на духу рассказали бы расследователям всю правду. И выяснилось бы, что многоопытный руководитель народного хора Николай Кутузов каким-то образом проглядел (умышленно или по халатности, не столь важно) подсунутую ему «народную» фальшивку, а столь же многоопытные члены худсовета ВГТРК фактически пошли у него на поводу. Причем, все эти годы за многотысячные пластиночные тиражи левашовской подделки, ее концертные исполнения, радио— и телетрансляции Кутузову, его супруге солистке хора Екатерине Семенкиной и пр. подопечным выплачивались немалые гонорары. Скандал мог положить конец этому устремленному в бесконечность процессу, и, я уверен, желающих затевать разборку с украинцами в Москве не нашлось.
Что же касается предполагаемого времени происхождения народного украинского романса «В саду осіннім айстри білі», то музыкальное чутье и знание многочисленных аналогов подобного долгожительства образчиков любимого народом жанра, позволяет мне отнести это событие к двадцатым годам прошлого века. Скорее всего, то была «женско-украинская» реплика на переживавший тогда второй (после 1914-го, года его создания) пик популярности романс для мужского голоса культового киевского композитора Николая Харито «Астры осенние», которые до 1925 г. постоянно исполнял на своих концертах в Харькове, Киеве и других городах Украины популярнейший певец и один из создателей жанра авторской песни-романса Владимир Сабинин (1888 [?] — 1930). Я догадываюсь, кем она, эта “женская” реплика, была сочинена и почему даже в годы романсовой оттепели (конец 30-х — начало 40-х) не могла легализоваться в тогдашней УССР, но без твердых доказательств не берусь объявлять имя предполагаемого автора.
В заключение не могу удержаться от небольшого комментария, касающегося обеих песен вспоминаемой апрелевской пластинки. Года через два после выхода в свет один из экземпляров ее многотысячного тиража оказался в Париже, у певицы Сары Горби. В это время она готовила программу для своего гиганта фирмы OSI «Русские песни»[2]. Прослушав прибывшие из СССР новинки, очень чуткая в распознавании псевдонародных поделок певица сразу разобралась в подлинных достоинствах «Некрасивой» и типично советской послевоенной потемкинщине «Горочки». Поэтому песня Козырева — Прозоровского, для которой по ее предложению была даже подготовлена оркестровая партитура, получила первый номер программы вышедшей в 59-м году долгоиграющей пластинки, а «Горочка» вряд ли еще хоть раз ставилась ею под патефонную иглу.
Примечания
[1] О музыкальной составляющей культурно-воспитательной работы лагерных КВЧ сталинской эпохи см. статью Инны Клаузе «Музыка по приказу. Официальная культурная жизнь в ГУЛАГе»: https://shalamov.ru/research/61/13.html
[2] Кроме «Называют меня некрасивою» Сарой Горби на этой пластинке были записаны такие суперпопулярные советские шлягеры 50-х, как «Тишина» и «Мишка, Мишка».
