Свет и тьма, восход и закат, жизнь и смерть — вечный круговорот, сотворенный Высшей силой, и мы не властны над ним. Но есть и другое. Добро и зло, любовь и ненависть, благородная цель и злодейские средства… Здесь нам позволен выбор. Тебе суждено было прийти в этот мир, что ты выбрал? Не ищи оправданий. За все наступает расплата.
ПРОФЕССОР ХИЛЛ И РАДУГА
Где-то море сливалось с небом, и прозрачная синь нежно обволакивает землю. Он сидит на берегу у самой воды, вдыхает теплый солоноватый воздух, ощущает удивительную легкость, и ничего особенного, если вдруг взлетит и растворится в этом великолепии.
Раствориться, стать бестелесным… Умирает плоть, дух, говорят, живет вечно. Может, поиски смысла жизни — всего лишь стремление постичь секрет бессмертия. Хочешь ли жить вечно, профессор Хилл?
Он помотал головой, как бы отгоняя наваждение. Пристало ли ему, хирургу с мировым именем, думать о всякой ерунде. Он земной человек, и смысл своей жизни им давно найден. С тех пор, как поверил профессору Бернарду и стал фанатичным его последователем, земля вертелась только для него одного. В прессе Хилла часто называют не последователем, а соперником Бернарда. При этом не перестают удивляться его поразительной удачливости. Многие, не менее искусные хирурги, не выдерживали накала операций по пересадке человеческого сердца и отказывались от них. Многие, но не Хилл. Это был его звездный час, когда он впервые изъял здоровое сердце у человека, попавшего в автомобильную катастрофу и которого уже невозможно было спасти, и заменил им безнадежно больное сердце своего пациента. И тот жил год, два, три… Дышал полной грудью, купался в море, любил… И хотя Хилл повторял уже сотворенное чудо, оно не переставало быть чудом.
Мир раскололся. Большая его часть ликовала — трансплантация органов способна, практически, избавить человечество от недугов. Но были и другие мнения. Их охотно печатала клерикальная печать.
а одной из пресс-конференций Хилла спросили
— Известно, что Всевышний, создав человека, одарил его душой. Умирая, человек возвращает Ему дыхание и душу, свою душу. Скажите, профессор, отнимая у человека сердце, пересаживая его другому человеку, не присваиваете ли вы себе, мягко говоря, не свои функции?
— Я не знаю, где расположена душа человека, но ручаюсь, в сердце ее нет. Мой учитель, профессор Бернард, говорил, и я готов под этим подписаться, что все представления о добрых, злых, холодных, чутких и прочих сердцах — сказки. Сердце — это насос и устроено совсем несложно. Оно бывает либо здоровым, либо больным, либо безнадежно больным и тогда его надо заменить здоровым.
— Простите, профессор, вы лично согласились бы жить с чужим сердцем?
— Безусловно. Даже если это будет сердце свиньи.
Зал, шокированный, замолчал.
— Я не оговорился. Сердце свиньи очень походит на человеческое и прекрасно умещается вместо него.
Он возвращался пешком после этой пресс-конференции, жил неподалеку, и неожиданно остановился у большого рекламного щита. Концертный зал приглашал на фортепианный вечер некоей молодой звезды Зиты Вел. Все молодые, как и старые звезды искусства для Хилла никогда ничего не значили. Музыка, к примеру, была для него всего лишь разновидностью шума.
И все-таки… Он не отходил от щита. В программе концерта — музыка композитора из далекой страны. Он вспомнил… Это тот самый композитор, который умер в прошлом веке на чужбине и завещал когда-нибудь похоронить свое сердце на родине. Когда его страна обрела свободу, потомки не забыли об этом. Храм, где покоится сердце композитора, почитаемого во всем мире, стал местом паломничества.
Хилл усмехнулся. Странно, что его рациональный мозг, отметающий все несущественное для своего обладателя, сохранил эту информацию, случайно вычитанную им в далекие студенческие годы. Хилл отчетливо вспомнил и день, когда это случилось. Гроза застала его в каком — то кафе. Коротая время, он просматривал забытую кем — то газету. Гроза прекратилась, и на небе появилось немыслимое сочетание ярких цветов. Это была самая великолепная радуга, которую он когда — либо видел. Она царствовала недолго — исчезла так же внезапно, как появилась, и хотя дождя больше не было и тучи расходились, мир снова стал серым и мглистым.
Хилл стоял у щита. Зита… Экзотичное имя.
Утром он проснулся с мыслью, что сегодня ему предстоит совершить нечто очень важное, и он инстинктивно гнал от себя это «нечто» гнал, гнал… Но настал вечер, и Хилл, досадуя на самого себя, пошел на концерт.
Распорядитель Смит, его давнишний пациент (мелочь, легкая стенокардия), увидев Хилла, онемел от восторга и усадил его в ложу для почетных гостей.
Погас свет, и на сцену вышла стройная молодая исполнительница. На плечи ниспадал каскад густых черных волос. Поклонившись, села к роялю. Ее рука готова была опуститься на клавиши, но на мгновение замерла, и она повернула лицо к ложе, где сидел Хилл. И он весь напрягся под ее взглядом. Мгновение, — и в зал полилась музыка.
Хилл, как завороженный смотрел на руки пианистки, которая, ему казалось, лишь для него переводила язык композитора.
…Мы безумно далеки друг от друга, но если и сегодня звучит моя музыка, значит я жив, я нужен. Мне есть, что сказать.
Свет и тьма, восход и закат, жизнь и смерть — вечный круговорот, сотворенный Высшей силой, и мы не властны над ним. Но есть и другое. Добро и зло, любовь и ненависть, благородная цель и злодейские средства… Здесь нам позволен выбор. Тебе суждено было прийти в этот мир, что ты выбрал? Не ищи оправданий. За все наступает расплата.
Звуки нарастали, вихрились, слепили багровыми всплесками, и в их глубинах ему чудилось таинственное и грозное предостережение. Помутилось в голове. «Это пытка»,— подумал про себя. И пианистка услышала его — прозвучал последний аккорд. Зал взорвался аплодисментами.
— Смит, — сказал Хилл появившемуся распорядителю,— представьте меня этой крошке.
В ее артистической комнате было много цветов. Вокруг носились какие — то люди, поздравляли. При появлении Хилла, она встала. Она его сразу узнала, помнила по газетным портретам. Он встретил ее взгляд — глаза, в которых не было дна.
«Я люблю тебя!», — закричало в нем все, и она снова услышала его. Щеки порозовели, дрогнули губы…
— Я знала, что вы придете на мой концерт, — тихо произнесла она.
— Вы не могли этого знать, — голос его звучал неуверенно.
— Но вы должны были услышать его музыку. Сами знаете, что должны были.
Хилл промолчал. Дальнейшее происходило, как бы само собой. Они вместе вышли, и он предложил отвести ее домой в своем автомобиле. Она согласилась. По дороге они не произнесли ни слова, но он безошибочно остановил машину у ее подъезда. Она назвала адрес? Наверное…
— Как вы думаете, профессор, если бы в свое время этому композитору имплантировали сердце, стало бы оно национальной святыней? — спросила Зита и, не дождавшись ответа, быстро вышла из машины.
Несколько минут прошли в оцепенении, затем Хилл ринулся за ней в подъезд. Пара ассигнаций сделали лифтера разговорчивым, и он назвал цифры. Хилл быстро набрал номер на домофоне. Едва раздался гудок, на другом конце провода сняли трубку и приложили к щеке без единого слова.
— Я хочу к вам, Зита, — хрипло произнес он.
Молчание. Минута? Год? Вечность?
— Приходите…
С тех пор один день в неделю принадлежал только им. День любви и забав. Соблюдая конспирацию — у Хилла семья и безупречная репутация в обществе — они «случайно» встречались на выставках, в театре, в кино. Так хотела Зита.
Она знакомила его со своими друзьями, и у Хилла появилась далеко не академическая компания — молодые, не признанные пока музыканты, начинающие драматурги, заросшие, неопрятно одетые художники — веселое, неунывающее племя. За пределами его операционной существовал, оказывается, расцвеченный мир, где небо голубое, трава зеленая, цветы переливаются множеством красок и где каждый цвет имеет свое звучание.
Как-то он ждал ее в условленном месте у моря. Она шла к нему издали в легком красном платье, и все вокруг заискрилось… Хилл уж и не помнит, когда впервые назвал ее Радугой. Она обиженно говорила
— Мне нравится мое имя. Мой далекий прадед привез жену из восточного похода. Она была красива и добра. В нашем роду ее обожали. Память о ней передается до сих пор. У нас сохранился ее портрет. Мой отец рассказывал, что когда меня показали ему после родов, я уставилась на него, и ему показалось, что на него глянула наша прабабушка Зита. Меня так и назвали.
— Для меня ты Радуга, — отвечал Хилл, — ты подарила мне цвета жизни.
Иногда они уезжали за сто километров в уютный городишко, где дома казались привинченными к отвесным горным громадам. Неподалеку плескалось море. В одном из гротов располагалась таверна. В ней не было электрического освещения. Вдоль стен горели лампады. Гостям подавали неприхотливое угощение — крестьянское вино в керамических кувшинах, жареное мясо с острыми приправами, свежую зелень и необычное для этих мест блюдо — круглые пироги из овечьей брынзы. Рецепт этих пирогов был подарен хозяину таверны одним заезжим иностранцем.
Хилл и Радуга любили бывать здесь. Вот, где можно отдохнуть душой! Особое настроение возникало, когда играл Антонио, пожилой скрипач, в прошлом морской волк. Его скрипка пела. Она пела о счастье и муках любви, она пела о том, что жизнь прекрасна и полна добра и что как бы ни была длинна ночь, за ней обязательно наступит рассвет.
Однажды он прервал игру и подошел к столику, где уединенно сидели Хилл и Радуга. Они обрадовались. Хилл наполнил ему бокал, долил себе и Радуге.
— Вы мне нравитесь, — произнес Антонио.
Посмотрел на Радугу и продолжал
Твои глаза — обаяние Востока,
Я тону в их бездонной глуби,
Я тону, воскресаю снова,
Растворяюсь в чарующем чуде.
Она вся засветилась.
— Это ваши стихи?
— Теперь уже ваши…
— Спасибо. Я очарована вашей игрой.
— Сегодня я не буду больше играть.
— Как жаль! Почему?
— Я… не всегда в ладах со своей скрипкой. Мы сегодня поссорились.
— Не понимаю…
— Это наша тайна.
Он бросил быстрый взгляд на Хилла и опустил голову. Лицо его погрустнело.
«Он что — то знает,— беспокойно подумал Хил, — знает и скрывает».
Антонио допил вино и вышел за дверь. Скрипка сиротливо лежала на узком изящном столике.
Тревожное чувство не покидало Хилла весь вечер. К счастью, Радуга ничего не заметила.
* * *
Прошел год. Год, как сон… Хилл почти не рассказывал Радуге о своей работе. Тем неожиданней было ее появление в его клинике. Хотела позвонить, но приехала. Ее школьная подруга страдает сердцем. Радуга попросила принять ее. Хилл согласно кивнул. Он был немногословен и сосредоточен. Предстояла операция, и Хилл ждал.
Радуга сидела в глубоком кресле в нескольких шагах от него, но он, листая какие — то бумаги, почти не замечал ее. Он ли это, ее Хилл?
Иногда забегали врачи, о чем — то докладывыали, что — то спрашивали — он отрывисто отвечал. В кабинет вошел ассистент Майкл.
— Хилл, придется и сегодня отложить операцию. Нет донора.
— Мы ждем уже неделю. Если не сегодня, то завтра нашему пациенту уже ничего не понадобится. У него абсолютно изношеное сердце, тебе ли объяснять?
— Что же делать?
— Ждать!
Хилл ждал… В очередной раз появился Майкл. Он был взволнован. Протянул Хиллу кучу бумаг. Хилл сразу утонул в них.
— Сэм Кларк, — бормотал он, — авария два часа назад… кардиограмма… кровь… энцефалограмма…
— Он в восьмом блоке. Реаниматоры выбиваются из сил. Приехал сам профессор Элиот.
Майкл ушел, а Хилл ждал… Внезапно на столе ярко замигала желтая лампочка. Хилл нажал кнопку селектора. Раздался голос Майкла
— В операционной все готово.
— Совместимость? — быстро спросил Хилл.
— Идеальный донор, — был ответ.
Хилл выбежал из кабинета.
Через неделю Радуга уехала на гастроли. Уехала, не позвонив ему. Ее не было месяц. Хилл каждый день ждал звонка, но звонка не было. Звонил сам — она не отвечала. Радуга вернулась усталая, осунувшаяся. Встречи с ним избегала, и ничего не стала объяснять.
Так совпало, что в это время Хиллу присудили Национальную премию. По его просьбе на торжественный банкет была приглашена и Радуга. Когда Хилл, ослепленный вспышками кино— и фотокамер принимал поздравления, Радуга исчезла. Как оказалось ей стало нехорошо, и она спешно уехала домой.
— Ни о чем не спрашивай, ни о чем, — крикнула Радуга, едва завидев Хилла, который, как только позволили приличия, бросил все и примчался к ней. И он ни о чем не спросил. Он остался, и это была самая жаркая их ночь. Она неистствовала, будто ночь эта была для нее последней.
Все последующие дни Радуга не отвечала на его звонки. Бесконечные репетиции, множество всяких дел… Хилл терзался, но мысль о том, что она его разлюбила, увлеклась другим даже не приходила в голову.
Хилл терзался и ничего не понимал. Вот и сейчас она исчезла, ничего ему не сказав. Он приехал в их любимый городишко два дня назад, приехал, чтобы снова побывать в месте, где пережил самые счастливые свои минуты. И вдруг встретил ее! Будто договорились! Это ли не судьба! Как трепещет она в его объятиях! Но ведь что — то же с ней происходит. Что?!
Как он сразу не догадался! Все просто. Радуге хочется иметь нормальную семью, детей, а он женат. Ей кажется, что он, которого считают примерным семянином, не уйдет из семьи. Нет, любимая. Он пошлет к чертям все условности и женится на Радуге. Он вдвое старше ее, и плевать он хотел на все, что об этом будут говорить. Ради нее он готов на все.
Он сидит у самой воды. Плоское гибкое тело. Острый профиль. Седые виски. Плотно сжатые губы.
Она неожиданно вынырнула у самых его ног. Хилл не удивился — знал ее манеру плавать быстро и бесшумно, глубоко погружая руки в воду. Радуга вышла из воды, села на песок, повернула голову к солнцу. А сейчас она встанет. Стройные сильные ноги, маленькие упругие груди, черные волосы, темные глаза. В любовных порывах в них исчезает зрачок. У Хилла участилось дыхание…
Хилл и Радуга покидают пляж. Сейчас он ничего не скажет. Они вернутся сюда вечером — Радуга любит «послушать море» — и тогда…
* * *
Поздний вечер. Хилл и Радуга сидят на плоской невысокой скале в трех шагах от моря, и сейчас он скажет ей главные в своей жизни слова.
Но заговорила она.
— Хилл, завтра мы вернемся в город, и я прошу, не ищи меня больше.
— Мне незачем будет тебя искать. Мы больше не расстанемся. Мы вернемся как законные муж и жена. Я не могу без тебя.
Она вся сжалась — комок затаенной боли.
— Как вовремя ты об этом заговорил. Ведь и я хотела тебе сказать, давно хотела… Значит, быть с тобой всегда? Ты сильный, одаренный, знаменитый. Быть с тобой — счастье. Но боюсь, мы никогда не будем вместе.
Хилл резко взглянул на нее.
— Помнишь, я однажды забежала в твою клинику и долго сидела в твоем офисе. Кстати, спасибо, что принял мою подругу. Ты ей очень помог. Так вот, из всего, что там происходило, я поняла, что в операционной лежал твой больной с абсолютно изношенным сердцем, как ты говорил. Он лежал уже неделю, а донора все не было. Не было человека, который бы погиб в автомобильной катастрофе и у которого можно было изъять здоровое сердце для пересадки. Но вот, наконец, появилась очередная жертва несчастного случая, некто Сэм Кларк, но твой ассистент Майкл назвал его иначе — «идеальный донор».
Хилл сидел бледный, и его прославленные пальцы хирурга нервно подрагивали. Она продолжала.
— Несчастный лежал в восьмом блоке без сознания, и реаниматоры — сам профессор Элиот(!) — пытались его спасти. Они его честно спасали, а ты, Хилл, ты сидел и молчал. Но как ты молчал! И тут я поняла, что у реаниматоров ничего не получится, потому что… Думай, что хочешь, но я прочла в тебе такое…
— Что? Что же ты прочла такое? — срывающимся голосом спросил Хилл.
Ты, может, себе самому боишься признаться, но ты… хотел, да, да, хотел, чтобы «идеальный донор» умер, и это твое дьявольское желание явилось последней каплей для него.
У Хилла искривилось лицо. Она продолжала.
— Сейчас модно восхищаться пересадками сердца. Какие восторги! На простом языке это значит, что спасти одного человека можно лишь за счет гибели другого. И твоя слава, и жизнь твоих пациентов замешаны на смерти, на трагической гибели других. Если «донор» не умрет, умрет твой больной, а это удар по тебе, по твоему честолюбию. Ты не терпишь срывов поэтому желаешь, сто раз желаешь, чтобы тот, другой… И у тебя неплохо получается. Это тоже называется убийством.
Она понизила голос
— Я люблю тебя, ты знаешь. Но мне страшно. Вспомни — ничто в этом мире не проходит бесследно, и за все наступает расплата. Хочешь, я буду с тобой и разделю все, только не делай больше таких операций, не отнимай у людей сердца.
Хилл поднялся. Его трясло.
— Все твои слова — бред! Я никогда не желал смерти чужим больным.
Но тут его кольнула маленькая предательская мысль: «А может, все-таки желал?»
И уже отвечая самому себе, закричал
— Нет! Нет! Нет! Это мистика. Я даже в лицо не вижу, попавших в катастрофу. Их спасают совсем другие врачи. Пересаживая сердца, я отодвигал смерть у людей, которые мучительно и неотвратимо погибали. А каждый миг жизни у них равен вечности.
И снова та же мысль: «А может, она не так уж и не права?»
Море билось о берег и откатывалось во тьму. Их было трое — Радуга, Хилл и тьма. И вдруг… Вдруг он вспомнил тот вечер в таверне — пение скрипки и печальные глаза Антонио. Молнией мелькнула догадка, и он беззвучно закричал во тьму: «Я разгадал твою тайну, Антонио, я понял, почему ты тогда посорился со своей скрипкой. Она лгала. Бывают, да бывают и такие ночи, после которых не приходит рассвет. И ты, старый пират, чутьем своим уловил, что такая ночь постигнет меня».
Мысли накатывались одна за другой. Даже если он принесет эту непомерную жертву и перестанет оперировать, Радуга для него потеряна. Непостижимым образом она проникла в тот тайник его «Я», который оставался запретным даже для него самого. Из всех человеческих запретов — этот самый страшный, самый непростительный. Она нарушила его, узнала то, что никогда не должна была узнать, и потому оказалась потерянной для него. Нет, не она — он уже не сможет быть с ней.
Она уходила медленно, но уходила навсегда. Каждый ее шаг выключал из его жизни новую краску, но Хилл не испытывал боли или отчаяния. В душе была пустота.
Вскоре Хилл успешно провел очередную операцию по трансплантации человеческого сердца. Никто не заметил в нем никаких перемен — та же твердость, уверенность в себе. Правда, он стал реже появляться на людях и совершенно отказался от интервью и пресс-конференций. Это никого особо не удивило — у профессора и без того громкое имя. Только вот в одной газете промелькнуло сообщение, что-де изредка можно видеть профессора на кладбище, у могил, где похоронены люди с изъятыми для пересадки сердцами. Он, якобы, долго простаивает у этих могил… Впрочем, мало ли что могут наплести падкие до сенсаций служители прессы.
