Ужасный случай, приключившийся с Анной Александровной Гореловой,  урожденной Антоновой, аспиранткой последнего года обучения кафедры вычислительной математики механико-математического факультета Московского Государственного университета имени Михаила Васильевича Ломоносова.

Ася Лапидус

Ужасный случай                                         

…А на проспекте Мира играла музыка – на окне стоял магнитофон ныне забытой марки Дзинтари и сладко пел – Анна Горелова стояла у окна, но в окно не смотрела – хотя в окне зажигался мягкий весенний вечер, и магнитофона не слушала, и это тоже совершенно напрасно – Нино Рота писал хорошую музыку и не только к кинофильмам, тем более что запись была самая свежая и не успела надоесть. Зато прохожие наслаждались вовсю, реагируя при этом по-разному, а вот соседка Таисия Александровна из 19-й квартиры оставаясь верной самой себе – как всегда процедила сквозь зубы:

–    Блядь, как есть блядь! И папаша – блядун, и мать-покойница, прости меня, господи! тоже поблядушкой была…

И пошла, и поехала, не в силах остановиться, сойти с излюбленного конька. К счастью, Анна не слышала всего этого, да и без того настроение у Анны было кошмарным – другого слова тут, пожалуй, не подберешь, и причиной тому – она с отвращением смотрела на нее – была большая и красивая модная сумка. В сумке что-то попискивало и ходило ходуном, как будто там сидел немалый выводок жизнелюбивых и жизнестойких инкубаторских цыплят. Вдруг сумка наклонилась набок.

–    Господи, — взвизгнула Анна и, позабыв выключить магнитофон, в ужасе выскочила на лестничную площадку.

Таисия Александровна была тут как тут.

–    Что случилось, Анечка? – нежно проворковала она, отгородив Аню тяжелым рыхлым телом от лифта. – Чем-нибудь могу помочь? –

Лицо ее лоснилось кремом и добродушием, абсолютно непригодным для Анны хотя бы потому, что Анны давно уже не было на лестнице – в панике кружила она вокруг дома, так что Таисия Александровна вынуждена была вернуться в свою квартиру, чтобы занять наблюдательный пост у окна.

Между тем, Аня, доступная оку вездесущей соседки, не замечала ничего, бессмысленно топчась возле подъезда, не решаясь войти в собственный дом, да теперь она и не сможет попасть в квартиру, по крайней мере, до прихода отца – ключ лежит в боковом кармашке проклятой сумки, к которой она и приблизиться не сможет ни за какие коврижки, не говоря уже о том, что сумка осталась за захлопнутой дверью, но об этом Анна как-то не думала.

–     Скорей бы папа пришел.

Аня чувствует себя маленькой беспомощной заброшенной девочкой – ее знобит, на улице прохладно – она пытается собрать мысли, понять, что же произошло – и конечно же, понять не может, а чего казалось бы проще – Анна Горелова, 29-и лет от роду, рост 169 см., вес 58 кг., не замужем – разведенная, детей не имеет, шатенка, нос прямой, особых примет нет – пала вчера вечером жертвой  собственного кокетства – дело житейское, с кем не случается.

–    Дура, тысячу раз дура, — бессмысленно повторяла она про себя. – И было бы с кем! А то мальчишка, сопляк Алька, то же еще – Грин, — так она честила своего приятеля – Алика Грина – так звали его знакомые, Александра Грингауза, как он сам себя называл.

–    Мальчишка, сопляк, — унижала она себя, — а я старая дура – ему на-днях двадцать четыре стукнуло, а мне в январе уже тридцать будет, идиотка, он же на голову ниже меня, он еще растет, впрочем, в сущности он виноват не меньше, даже больше, все из-за него, конечно, из-за него, он во всем и виноват, — она старалась не думать о том, что там в сумке, но не могла.

–     Что делать, что делать?

Вчера у Толи было довольно весело. Юля стихи читала, Грин – черт бы его побрал! – Грин был очень мил. Конечно, это он виноват.

…Когда выходили из Толиной квартиры, и Анна – нет, не для поощрения, боже спаси, так просто, захотелось и все – протянула руку вперед, вполне невинная забава, и такая расплата! – протянула руку вперед, чтобы погладить детский ежик его жестких волос – впрочем, держался он всегда солидно, возможно, компенсируя свою молодость, возможно, из-за малого роста, словом, всего-то и навсего она погладила его по голове, а он потерся головой о руку ее и зачем-то подпрыгнул, и Анна – дуреха! – поддержала игру, шлепнула ладонью по макушке его, как по мячику, и он, как мячик, снова подпрыгнул, а она – не простит себе этого никогда! – опять поддала рукой, а Грин вдруг возьми, да и рассыпься по лестнице на маленькие подпрыгивающие мячики-человечки, и не сразу соображая, в чем дело, Анна продолжала отбивать их рукой – жуть! А потом очнулась и давай подбирать их по лестнице – точные маленькие копии Грина, вернее, это были просто маленькие Грины. Они гнусно хихикали и уворачивались, умудряясь при этом приставать к ней самым недвусмысленным образом, чего обычно Алик Грин себе с ней не позволял. Самое чудовищное, что все это приятно щекотало нервы – Грины расползались по ее телу, и не было сил сопротивляться, но самое обидное было не это – ужасно-ужасно-ужасно, что все они вмиг разом отстали от нее, дружно сгруппировались, как бы дразня, и давай прыгать прямо в сумку – тут она по-настоящему осознала что к чему – хотя какое там по-настоящему – просто испугалась невероятно, и с испугу – чтобы никто не узнал, что произошло, она защелкнула сумку – бегом из подъезда – домой – а время уже позднее – схватила такси – только дома отдышалась, — нет, так и не отдышалась. Отец дома не ночевал, всю ночь маялась страхом, и днем боялась отойти от сумки и приблизиться к ней. Чего только не делала – и пила снотворное и успокаивающее – безрезультатно, только голова точно одеревенела, пыталась читать, слушать музыку – тот же эффект, вернее, никакого – уже дело к вечеру, а отца все нет и нет… и вдруг на перекрестке…  

–     Папа, — радостно закричала она звонким детским голосом и ринулась к нему – только заскрежетали тормоза.

Шофер такси яростно выматерился. А она, невредимая и счастливая – ее спасли грядущие неприятности – это они сохранили ее для себя, нетронутую грузовиком, ехавшем, казалось, прямо на нее.

–   Папа, – орала она, шофер грузовика – бледный и решительный – выскочил, загородив ее от отца, и больно схватил за руку.

–    Пустите, – папа! – вывернулась она от него.

Прохожие и проезжие и вездесущая Таисия Александровна – все-таки какое большое удобство иметь квартиру, выходящую на обе стороны, хотя, конечно, не сравниться ей с генеральшей Антонидой Феоктистовной – та занимает целый этаж – вот это кругозор! – но сегодня и ее был неплох, прохожие и проезжие во главе с Таисией Александровной смотрели на худую странно одетую женщину с заплаканным лицом, кинувшуюся в объятия пожилого уже человека, загорелого и рослого.

–    Папа! — кричала она на весь проспект Мира, голос ее был по-детски чист, в нем уже не было отчаяния.

–    Папа, я боюсь, – она чувствовала себя в безопасности, держась за шершавую отцовскую руку – казалось, все было уже позади.

Алексей Иванович Антонов – художник – 57 лет, вдов,  живет вместе с дочерью, на-днях вернулся с гор, где был в командировке на этюдах – сейчас не то, чтобы испугался – главным чувством его была, пожалуй, неловкость – не ночевал дома, старый хрен – раз, интеллигентному человеку не выносимы публичные сцены, а он себя таковым считал, возможно, и не без основания, а здесь самая идиотская сцена – два, и вообще, черт его знает что! – Анна на улице в халате на голое тело и в тапочках на босу ногу.

Он крепко взял ее за руку, она так и повисла на нем, отдыхая в отцовской руке.

–    Что случилось, Аннушка? – он вел ее к подъезду.

–    Папа, я боюсь. Там Алик. 

–    Какой Алик? 

–    Грин. Ну, Грингауз. 

–    Где там? –

–    Дома. У нас. 

–    Ну и что в этом страшного? 

–    Но он не один – их много, и все маленькие. 

–    Кто маленькие? –

–    Да Грины. 

–    Братья его, что ли – о чем ты? 

–    Понимаешь, папа, он вчера рассыпался. 

–    Извини, я не понимаю вашего жаргона. Говори по-человечески. Что значит рассыпался? 

–    Ну, как ты не понимаешь – он действительно рассыпался и сейчас в сумке. Я боюсь. –

–    Прошу тебя, изъясняйся нормальным человеческим языком. И потом, что за мода такая разгуливать по улице в халате. –

–    Папа, я боюсь. Я не знаю, что делать. Меня посадят, наверное. 

–    За что? 

–    Господи, да ни за что, как ты не понимаешь. Ну, значит, вышли мы вчера от Толи, а он возьми, да и рассыпься. 

–    Ну, хорошо, я все понял, пойдем, — он обнял ее за плечи.

Мать Ани, рано увядшая женщина, страдала тяжелым кожным заболеванием, до времени сведшим ее в могилу. Заболевание было очень давним, заболела она им еще до рождения ребенка – Анны – приходилось прибегать к наркотикам.

–  Вот это да, – подумал Алексей Иванович, — с Анкиной психикой что-то случилось. 

–  Поехали к Петру Григорьевичу? А? Поехали, Аннушка? – Петр Григорьевич лечил Анастасию Николаевну – мать Анны – и был близким другом семьи Антоновых 

–  А ты не хочешь посмотреть на Гринов? 

–  Ну, конечно, конечно, Анка. Пошли, — они заходили уже в подъезд.

Алексей Иванович открыл квартиру – прямо с порога на него прыгнул десятисантиметровый Грин – черт знает как сумевший пробраться из защелкнутой сумки вон.

– Здравствуйте, Алексей Иванович, — прозвенел он, другие радостно толпились тут же. 

–  Здравствуйте, здравствуйте, — нетерпеливо подпрыгивая, по-петушиному глумливо голосили они. 

–  Да сколько их здесь? – Спросил ошеломленный Алексей Иванович у Анны, чего-чего, а этого безобразия он никак предполагать не мог. 

–  Нас много, и будет еще больше, — рассудительно и победно, и тоже как-то по-петушьему, кося круглым глазом вбок и срываясь на фальцет, все вместе, но не хором щебетали Грины, и – о ужас! опять! – стали рассыпаться горохом на еще меньшие Гринчики. 

–  Я буду жить у тебя в доме, — прожужжал в самом ухе Анны один из них – другой, как таракан, скоро и споро побежал по руке, вид у него при этом был самый что ни на есть деловой и решительный. Еще пара сидела у нее на груди – дружно, как голуби – и это было противно и неприлично. 

–  Папа, я не могу больше этого, — истерически прорыдала Анна. 

–  А я могу? – гудели Грины вразнобой. — Что мне теперь делать прикажешь? 

–  Да что это еще за безобразие! – завопил вдруг Алексей Иванович, понявший, наконец, что пришла пора вступиться за родное дитя. –Прекратите сейчас же ваши жидовские штучки! – и тут же понял, что перехватил – это уже было слишком.

Все действие происходило в прихожей – дверь из квартиры была приотворена – в суматохе ее никто не догадался захлопнуть – до то того ли было. В соседней квартире Таисия Александровна млела от восторга – ей все было слышно, а для пущего удовольствия дверца мусоропровода была открыта – давно проверенный трюк для улучшения акустики – оттуда страшно воняло, но все чувства Таисии Александровны атрофировались, кроме одного — слуха, она замерла в сладостном восторге у мусоропровода, только губы привычно шептали, как молитву мстительного сердца:

–  Вот, что бывает, когда отец блядун, и мать блядь, тогда и дочь – блядища, и от жиденят покою нет. 

Ах! – если бы она видела, что творится в квартире у Антоновых, – хоть дверь и была приотворена, но ничего увидеть было нельзя – ее счастье! – а то ведь недолго и умереть в экстазе, но судьба милостива к Таисии Александровне, предоставляя ей возможность слышать, но не видеть, и мирно честить бедное семейство Антоновых.

–  Все они бляди – продолжала она свою привычную, как хлеб насущный, песню.

Бедная, вечно больная – мир праху ее! – Анастасия Николаевна была добрейшей и высоко нравственнейшей женщиной – да и до того ли ей было? – а любезнейший Алексей Иванович был неизменно корректен, и свою личную жизнь тщательно прятал от чужого глаза, с Анной же Таисия Александровна практически даже и знакома-то не была. Когда родители переехали в эту квартиру, Аня жила у мужа, и только недавно после развода окончательно обосновалась у отца. Но таковы соседи, и таковы их нравы – нравы людей, по праву тоскующих по коммунальным баталиям в плену у отдельных квартир. Еще немало крови будет выпито Таисией Александровной у отца и дочери Антоновых. Но это впереди.

А пока – обескураженный Алексей Иванович остолбенел – порядочный человек интеллигентного труда и привычек, он антисемитом себя не считал, да вроде, за ним этого и никто никогда не замечал – боже упаси! – а вот надо же – в тяжкий момент не выдержал – возьми, да и вырвись – но – чудо! – в прихожей, опершись на дверной косяк, стоял Грин в натуральную величину – 1м 62 см.

–  Спасибо, Алексей Иванович, – я теперь знаю, что делать, — сахарно улыбнулся он, а Анне – почтительно и нежно поцеловал руку. 

Она тут и подумай – сначала с ужасом, а потом даже обрадовалась – предложение будет делать, дурак, черт с ним! – пусть этот, все лучше, чем без мужа маяться, но он повернулся – махнул ручкой и был таков – бегом посыпался через ступеньки, весело посвистывая.

–  Куда? – высоким сорвавшимся голосом прокричала Анна – ах, если б знала куда, не спросила бы, да он бы и не ответил – был уже далеко – в ОВИР мчался он, подавать документы в ОВИР.

Вот вам и Алик – Александр Грингауз – был да улетел – теперь он – маленький человечек с надменной улыбкой – тоскует по Толе – шлет ему книги почему-то на французском языке – ни Толя, ни жена его Нина ума не приложат, зачем, но им приятно, что Грин помнит их – сами-то они уже бы забыли его – заморского человека, но посылки не дают забыть.

Вспоминает Алекс и Анну – прелестная женщина, но истеричка, впрочем, ей это только шло, как она теперь, писать он ей не писал и не знает, что она, изрядно намучившись в безмужии, вышла замуж за венгра – он врач – сейчас уже 47 лет ему, прекрасный рост – 1м 80см, седеет, весьма преуспевает, у них растут дочки близнецы – очаровательные белокурые детки, вполне заграничные, есть домработница и две! машины – впрочем, Алекса сейчас этим не удивить. Сама Анна преподает в Будапештском университете, защитила диссертацию, сейчас пишет докторскую, была в Штатах – год стажировалась, часто бывает в Москве, заходит по старой памяти к Толе с Ниной – у них тоже перемены – квартира побольше, Толя стал известным художником, вступил в МОСХ – очень котируется и за границей тоже – иностранцы вовсю покупают картины. Аннета рада за них, и когда сходятся гости посмотреть на заграничную Анку – она держится запросто, по-прежнему взбрыкивает смехом, так же худа и так же, в сущности, некрасива.

Отец ее по-прежнему холост и весьма брав, гордится дочкой и внучками, но на самом деле очень одинок. Он никогда не вспоминает тот ужасный случай, приведший ко многим посещениям милиции, но об этом когда-нибудь потом – нет, он давно выбросил из головы этот странный эпизод, когда крошечные и цепкие Грины карабкались по телу его дочери. Им это забыто раз и навсегда.

А Анна – при упоминании об Алексе – она улыбается загадочно и чуть напряженно – думайте что хотите – она не верит в историю, происшедшую с нею в Толином доме и имевшую продолжение у нее в квартире – однако по ночам Шонни просыпается от жуткого крика – ей снится тысячекратно повторенный Грин – словно фокусница, она тонкой рукой отбивает его – а он, вернее, они – подпрыгивают по лестнице, подставляя упругие теннисные тела свои под ее отбивающую руку.

И только один человек помнит все, и даже несколько больше, чем все – это милейшая Таисия Александровна, однажды по дороге с рынка зашедшая в отделение милиции и объяснившая в деталях, кто такие ее соседи по лестничной площадке – понятное дело, в выражениях она не стеснялась, но так или иначе в милиции прислушиваются к общественному мнению. А последствий – о, их было более чем достаточно, но не трудитесь, не спрашивайте ни о чем Антоновых – они не любят рассказывать о пережитом, а кто любит?