Летите, стихи, ожившие знаки алхимических тайн, в этом гулком пространстве — сквозь головокруженье, сквозь все одиночества мира, сквозь тихую память, сквозь всё, что осталось, сквозь толпы, сквозь пустоши, сквозь речь площадную!..
[Дебют]Антон Ермаков
НА ДРЕВНЕЙ СТОРОНЕ УЕДИНЕНИЯ
Юрию Авреху
I
На древней стороне уединения… Там, в забвении дней, в оглушительной тишине, в дали памяти — зыбкой-зыбкой, такой, что и не поймешь сразу — вчера ли это было… На древней стороне уединения, где старый камень, истесанный дождями, хранит воспоминания об алхимике, — окошко желтое, туманное во мгле пражской ночи. И в окошке том — свечи, свечи, огонь и реторты; глаза человека смотрят на огонь, будто в пламя бездны смотрят, искорки отражаются в зрачках, пляшут бронзовые саламандры и вспыхивают.
II
В глубине огня… В глубине веков. Там, куда оборачивается он теперь — от жестокого времени нестерпимых масок, остервенелых рассветов, что приносят боль, вскрытую хирургом безликим, времени бесчеловечья и муравьиных толп в железобетонных лабиринтах черного города, где нет места ни небу, ни длинным закатам со звоном дальнего колокола…
В глубине веков. В глубине огня… Там, где величествен мир постижения. Путь длинною в сто тысячелетий: сквозь вечные пустынные бури идет караван будто, идет молчаливо, не видя окраин пустыни. И древний ветер колышет одежды. В глубине песков… В глубине огня. В глубине памяти и души. На дне сердца…
И сейчас, во времени этом железном, в глубине боли и одиночества, одинок ли он? Каждый день одинок, и ни одной секунды не знает одиночества. Каж- дый день — крик, и каждую секунду — молчание. Каждый день — труд, и каждое мгновение точно в лодке укачивает на туманной реке.
В глубине огня. В глубине веков.
III
В глубине веков бежишь ты, мальчонка с распахнутыми ресницами, бе- жишь по пыльной дороге проселочной старой Европы, и высокие облака, налитые уже к полдню силой и зноем, как небесные отары овец, застыли в изумлении, и солнце полощет лучи в этом воздухе, где звон травы и кузнечиков, и плеч твоих не коснулась еще ни одна забота, ни одно страданье, ни рука тех, с которыми бу- дет не по пути…
Смотри, смотри — там, за поворотом, в старом доме, комната, освещенная полуденным солнцем, и книги ждут; там твои первые слезы и первые радости, и дедушка улыбается, оторвавшись от дела на миг, и мама такая, какой и была… Всё такое, каким и было. Ты же помнишь?
IV
Ты помнишь… Дождь идет, полощет воздух. Пражская ночь наступила на всей земле. Вспыхивает огонь в печи. Желтое окошко движется, как кораблик, сквозь бурю, размытое холодной водой. И шевелятся угли в печи, живые, горячие. Алхимик не спит в эту ночь. Он не спит тридцать ночей. Не спит ночи тридцати веков. И всю бесконечность времени обнял он, как товарища обнимают и прижиают к груди. Один, один, всегда один… Так думает всякий проходящий мимо, хоть раз заглянувший в желтое окно.
- Оди-и-и-н… — Уличный факел вздохнет.
- Совсем оди-и-и-н… — Прошелестят в переулках видения.
- Всегда оди-и-и-н… — Сны, что снятся лишь детям невинным, надуют в уши музыку безмолвных холмов.
- Ошибаться легко-о-о… — Сквозняк распахнет створки какого-то дома, хлопнет по плечу, спутает волосы, рассмеется высоко в тополях.
- Ошибаться глупо-о-о… — Ворон, что выклевал глупость, глянет искоса металлическим зрачком, отряхнет сине-черные перья.
Кто не ошибался? Кто не блуждал во тьме заблуждений? Кто в силах постичь тайну и правду этой ночи и всех ночей? И всех столетий? И всех дождей мира, и всех солнц мира? Всех свечей и семисвечников мира? Всех невыразимых невысказанностей? Тот, что сидит напротив алхимика в неслышном разговоре — Невидимый и Всеприсутствующий. Тот, который Огонь, и Свет, и Вода, и Воздух, и Слово, и Мысль всех миров, вселенных и высот непостигаемых. Он, как искра от огнива, озарил эту древнюю ночь на мгновение.
Дождь идет.
Каменная улица размывается, уплывает в темноту, туда, где неизвестное и потустороннее, как в причудливом лабиринте времени, окликает эхом, играя в прятки, будто озорник босоногий, не знающий неминуемого взросления.
V
И вот, Он, приходивший, пока ты спал младенцем в колыбели…
Будто отец смотрит на спящего сына, уходя в далекий путь, смотрит с щемящей любовью и сладкою грустью, такой, что приносят закаты долгие, летние, и в сумерках звенит трава песней кузнечиков…
- Большие воды не могут потушить любви.
Тихо, тихо, спокойно так… Ровно идут часы. Ничто не нарушит тишины, кажется, такой хрупкой, что вздохни глубоко, и качнется равновесие медлительного вечера этого, пронесется сквозняк по комнатам, зашелестит тополиной листвой. Позади три тысячелетия, а впереди — одно детство. Одно-единственное, как лето первой любви, и первых стихов, и первых звезд, и первого глотка холодного жарким полднем…
Никто не придет, не принесет беды, не обидит, не предаст. Каждой клеточкой сквозь младенческий сон чувствуешь прикосновение этого неизмеримого, вселенского добра, что склонилось над колыбелью, что знает и будущее, и прошлое… Всё знает на свете.
А там, в тумане лет грядущих, пойдут дожди. Только держи то, что дано тебе этим вечером твоих первых дней жизни. Крепко держи. Жизнь твоя крепче каната, но хрупче фарфора. А душа… Душа помнит всё — древняя, как дорога, по которой идешь.
Сколько слез отмеряно? Сколько пота в труде отмеряно? Сколько дождей омоет лицо, обращенное в моменты отчаянья туда, в грозовое небо, сокрывшее во тьме ночи галактики и вечный путь?..
Спи… Спи, пока спится в твоей колыбели, мальчик, мужественный человек. Большие воды не могут потушить Любви…
VI
Взмах руки!
И рукою, точно острым крылом вороненым, разрезан воздух этого зала и века двадцатого на исходе его!
Профилем острым, обращенным в пространство, где лица и маски сменяют друг друга, меняясь ролями, как древние птицы в высоком полете — летят стихи, стихи, стихи… Голосом стопоклонной молитвы! Голосом предков и пу- стыни, отгрустившей тысячу лет! Голосом всех семисвечников! Голосом крови древнейшей, души — невесомой! Голосом пульса, как будто пульсирует жилка на шее!.. Стихи, стихи, стихи…
Серые будни, трамваи, дворы, подворотни и низкие тучи черного города хватают за глотку… Пульсирует жилка.
Ночи без дна, эти бездны отчаянья, крик в пустоту безразличного черного города манекенов, заведенных стальною пружиной, чтоб двигались только, живыми казались, как будто и в их венах — кровь, а не воздух метро и заводов, обезличенных улиц, открытых пространств, где становится плохо, становится жутко, становится больно, покинуто, горько… Пульсирует жилка.
Утра, стальные рассветы черного города, ножами пронзившие алое небо, твое детское небо, небо надежды! Утра, звенящие холодом. Толпы. Картонные толпы. Вспотевшие давки, как будто в аду сумасшедших базаров… Пульсирует жилка.
А вечером медь льется в окна. Вечерние службы звонят в отдаленье. Закроешь глаза, уплывая в далекое детство и дальше, туда, где еще до рожденья — три тысячи лет алхимических знаков, три тысячи лет непрестанной дороги всё в гору, и в гору, и в гору… Пульсирует жилка.
Взмах руки!..
Летите, стихи, ожившие знаки алхимических тайн, в этом гулком пространстве — сквозь головокруженье, сквозь все одиночества мира, сквозь тихую память, сквозь всё, что осталось, сквозь толпы, сквозь пустоши, сквозь речь площадную!..
И вот оно — в окоеме двора небо милое… Стая птиц пронеслась над головой. Виолончелью багровой кровь зазвучала, сердце наполнилось жизнью, легли на бумагу пальцы… Осенняя соната к тополям возносится!
Звучи, звучи, виолончель крови! Волнуйся, сердце, в сухих, листопадных рассветах.
Невестой на брачной постели река распласталась среди наковален надмирных…
