Сойти на берег хотели главным образом авантюристические натуры, натуры более энергичные и не связывавшие себя понятиями о “долге и чести”, о “родине и службы ей”. Были также среди нас лица, знавшие турецкий язык, которым предоставляла судьба возможность устроиться, пока была “мутная вода”. Были и люди, имевшие и капитал заграницей или фунты и доллары (или золото и бриллианты) с собой.
НАШИ ЗА ГРАНИЦЕЙ
(продолжение. Начало в №5/2025)
Юнкеров перевели к нам на “412-ый” ещё с оружием. Оружие им пришлось сдавать тоже. Ввиду того, что юнкерам не полагалось иметь “личное оружие”, (кроме шашки), то им надо было сдавать и револьверы. А револьверы были у многих. И вот тут юнкера стали просить офицеров спасти им револьверы. Сдавали им револьверы на сохранение, пока будем на одном пароходе и пока ещё существуют комиссии по сдаче оружия. Офицеры охотно шли навстречу желаниям юнкеров. Ко мне пришёл Маханьков и ещё один бывший гимназист. У Маханькова был офицерский наган (самовзвод), а у того, другого – солдатский, не взводившийся автоматически при нажатии спуска. Револьвер Маханькова был с кобурой. В ней было штук 10 запасных патронов. Солдатский наган я положил просто в карман. Записал номера обоих револьверов. Не помню как долго юнкера были с нами. Но в одно прекрасное утро их уже не было на пароходе. Оказывается, как мне рассказывали, ночью к нашему “412-му” подошёл пароход, шедший в иное место, чем мы, юнкеров разбудили, построили и перевели на этот пароход. И тот ушёл. Дисциплина у юнкеров была строгая, из строя их не выпустили и у меня остались таким образом оба револьвера, как и у многих в других офицерских частях. Я потом таскал с большими затруднениями и риском эти револьверы с собою в Галлиполи, а потом в Черногорию и там их в конце концов продал, уходя из жандармерии на гражданское положение. За офицерский я получил в пересчёте на кроны около 500 крон, а за солдатский – около 300 крон. Потом, уже в Чехословакии, когда я был уже женат (значит после 1928 года) я при чтении русской газеты нашёл там фамилию Маханькова, жившего в Болгарии и учившегося там в какой-то [высшей] школе после окончания средней школы. В газете был кажется отчёт о вечере в этой школе и там значились фамилия Маханькова и имя. Я послал письмо по адресу приведённому в газете с вопросом, где он был при эвакуации. Получил ответ, из которого было ясно, что это тот самый Маханьков, и удивление по поводу моего запроса. Я послал ему 100 крон и сообщил, что этим начинается ряд переводов, которые ему буду посылать за его револьвер, проданный мною за 500 крон. Спрашивал его, не знает ли он где владелец того солдатского револьвера (фамилия его у меня была тогда записана). Тот разразился хвалебным письмом о редкой честности человека. Потом я его немного “подвёл”. Посылал деньги ему нерегулярно и последние 100 крон послал после большого перерыва, так как кончал школу [высшую] и не имел заработков. Тем большее удивление и радость он получил после свыше годового перерыва, получив последние деньги. Его первое и последнее письма я сохранял, но они куда-то завалялись во время моего пребывания в СССР. Жалко.
Я совершенно не помню как долго мы стояли на рейде в Константинополе. Даже не помню были ли мы ещё на рейде, когда итальянский какой-то пароход перерезал случайно (а может быть и не случайно) Врангелевскую яхту “Лукулл” и она моментально затонула. На ней в тот момент было только человека три команды. Или это я читал уже в Галлиполи? Питались мы на рейде хорошо, не было ни в чём необходимом недостатка. Даже вопрос с уборными наладился, когда нас стало меньше и когда все “перешли на единственно возможную технологию.” К тому же “беженцев”, а следовательно и всех дам, отправили куда-то от нас и стесняться было почти некого.
Иногда кому-либо удавалось съезжать на берег. Иные возвращались, иные исчезали с нашего горизонта. “Пути господни неисповедимы”…. Возвращавшиеся привозили новости из города, слухи о нашей судьбе, политические новости. Всё это передавалось из уст в уста, искажалось, конечно, при этом.
Время шло быстро, так как объектов для наблюдения было достаточно. Проходили порою целые эскадры в кильватерных колоннах с флагами народов-победителей. Всё время шли грузовые пароходы – народы-победители наживались на победе или торговлей, или попросту “грабежом” в некотором смысле. Греции союзники отдали некоторые участки Турции, например, тот же Галлиполийский полуостров, куда мы (по слухам!) должны были ехать. Но фактическими хозяевами там были союзники, как например, французы в Галлиполи Владения Турции на Балканском полуострове были отданы и разделены трём государствам: Сербии, Турции и Болгарии. Приходили к нам слухи и о состоянии великих держав после войны. Говорили о том, что после победы эти “великие державы” сами чуть держались на ногах, что даже в английском и французском флотах происходили восстания так, что эскадра расстреливала и топила собственные корабли, чтобы не дать “заразе” расшириться. То же самое будто бы случилось и в немецком флоте – но ведь то был флот побеждённой державы.
Мы, бывшие свидетелями бегства французских черно…х с фронта у Одессы, куда их послало командование, в Одессу, а потом спешной их посадки на транспорты и отправки обратно, мы могли верить сообщениям и о бунтах во флоте.
Сойти на берег хотели главным образом авантюристические натуры, натуры более энергичные и не связывавшие себя понятиями о “долге и чести”, о “родине и службы ей”. Были также среди нас лица, знавшие турецкий язык, которым предоставляла судьба возможность устроиться, пока была “мутная вода”. Были и люди, имевшие и капитал заграницей или фунты и доллары (или золото и бриллианты) с собой. Были люди с “благоприобретёнными” капиталами и ценностями или на фронте, или же на высоких постах в тылу, или бывшие министры бывших “самостоятельных” государств, какими были, например, Дон, Кубань, Терек – все в целом мире знали, например, Шкуро из военных, в Праге знали Орлушкина из бывших министров. Некоторых и не знали совсем, потому что они жили тихо и пользовались благоприобретённым рассудительно. Например, уже в камере предварительного заключения в Баден-Бадене я узнал и познакомился с бывшим Кубанским министром. Он кое-что рассказывал мне. Рассказывал, например, о грузовом океанском пароходе, гружёном хорошим товаром, посланным в какой-то порт в Италии на имя, в частном порядке, но, конечно, не им одним. Этот пароход он лично ездил продать в Италию, и груз, и сам пароход. А потом жил в собственной вилле в Праге тихо и беззаботно. Не знаешь, кого больше винить: то ли Орлушина, прогулявшего свою часть миллионов так, что и простым терцам “падали крохи” с его стола, то ли кубанского министра, потреблявшего свою часть в семейном кругу без помпы, бриллиантовых диадем и кулонов жене и т.д. Уж о Шкуро и не говорим… И наш донской Василий Акимович Харламов имел в кооперативном доме неплохую квартиру – но он всё-таки жил “бедно” по сравнению с иными. И вообще донская правительственная группа не распродала всё, хоть и американцы давали соблазнительную сумму. Нет – когда увидели, что часть уже колеблется – сдали архив и музей чешскому правительству. Но это “было в будущем”. А пока мы были на рейде в Константинополе – Стамбуле и были “в плену у французов”. Они нами распоряжались, они договаривались с нашим командованием о том, кого куда отправить. Но самые энергичные натуры или люди “с возможностями” не хотели быть игрушкой в чьих-либо руках или разновесками при взвешивании. Они стремились сойти на берег возможно скорее. Там, на берегу, [всем] владели французы, англичане, американцы. Там можно было говорить с ними как человек с человеком и действовать и на его чувства и даже, порою, и на его карман. В общем сойти на берег – и у тебя появятся тысячи возможностей вплоть до “Скрипки Страдивари” и “Фильма об ограблении Константинопольского банка” – это давно известные происшествия. А часто было достаточно, чтобы ты сам, или лучше ещё твоя привлекательная дочь, говорили по-французски, по-английски… Или бывали просто случайности, иногда до фантастичности удивительные. Например, сказки о неожиданной встрече с человеком, который был у тебя, когда ты был на родине ещё человеком, а не беженцем – не всегда сказки. Я сам был свидетелем, когда в Сараеве встретился один полковник-русский, бывший помещик с помещиком сербским (теперь, а раньше австрийским), попавшим в плен из австрийской армии, которого русский помещик получил на сельскохозяйственные работы и сделал управляющим одного из своих имений. И полковник и его сын после встречи в Сараеве стали управляющими одного из имений помещика австрийского (теперь в 1922 году сербского). Но таких случаев можно было бы привести десятки и даже тысячи в планетарном масштабе. Лучше перейду к рассказу.
Со времени приезда на рейд Константинополя мы перешли “на французский паёк”. Кормили-то нас, конечно, ещё теми же продуктами, что мы привезли с собой в трюмах пароходов, но официально всё это шло уже из рук французов. Они нас интернировали, со всеми последствиями. Главной “заслугой” командования, которой оно хвалилось перед нами, было сохранение армии как таковой и её размещение в составе полков и дивизий. Оружие, конечно, на основании международного права у нас отобрали. Оставили, кроме личного оружия офицеров, ещё какую-то кроху для несения караульной службы в месте расселения. Военные корабли французы экспортировали в порт Бизерта, где они и погибли. Сначала там была самоотверженная молодёжь, но это не могло длиться вечно и флот погиб. Торговые корабли, если у них не было частных хозяев, французы взяли для использования и деньги получаемые за фрахт шли на наше же содержание в интернировании.
“Армию” французы расселили в лагерях (из палаток брезентовых) в Галлиполи (Добрармию) и на острове Лемносе (казаки). Были ещё лагери в какой-то Кабадже и ещё где-то.
От армии французы отделили беженцев. Их часть устроили (или они сами “устроились”) всевозможными путями в самом Константинополе. Там, например, устроили и русский “Красный Крест”, у которого были свои больницы и санатории, так как были ещё и больные и раненные военные (например, Котя тогда попал в санаторий для туберкулёзных, где его полностью вылечили, несмотря на его недисциплинированное поведение – курение и питьё). Там же устроили и учебную часть. Мы – донцы везли ведь с собою кадетский корпус, были остатки Новочеркасского института благородных девиц. В Константинополе организовалась гимназия, которую потом перевезла к себе Чехословацкая республика. Другая гимназия попала в Болгарию. Была, например, гимназия там в г. Шумен, где был преподавателем дядя Саня.
Лагери для “беженцев” были и в иных местах, я уж не упомню где. Впоследствии был основан лагерь для беженцев и в Галлиполи. Построили там несколько бараков французы, чтобы воздействовали на расход во все стороны света Белой Армии, которая держалась, но начинала скрипеть. В Галлиполи, например, её удерживал от распада Кутепов, заведший довольно крутые порядки, вплоть до расстрелов – это уж было слишком и когда его “украли” во Франции я сказал: “Отлились кошке мышкины слёзки.” Переход на беженское положение был обставлен в Галлиполи так, что мало кто решался сделать этот шаг, хотя пребывание в составе армии уже его и тяготило. Помню, когда я ходил купаться к Дарданеллам, то смотрел “с вожделением” на беженские бараки. Но у меня кроме нежелания познакомиться с Кутеповской процедурой перехода на беженское положение, был и страх жизни, вытекавший из того, что я не имел никакой специальности, никакого не знал ремесла или иных возможностей доставать средства к существованию и совершенного отсутствия в характере авантюризма. Я не знал никакой работы кроме как в военном стаде. Из этого стада я стремился вырваться, и как только нас перевезли через границу в Сербию и предложили или остаться в армии и ехать присоединиться к своим частям, подписавшим на три года контракт на службу у сербских пограничников, или пойти на службу в сербские жандармы на один год – я сейчас же ушёл из армии и стал временно сербским жандармом. Какой-нибудь третьей возможности сербы нам не предложили. Только при выполнении этих двух условий они обещали потом выдать “объявы” и “дозволу на станованье”. Конечно, на основании жизненного опыта я могу теперь сказать, что в конце концов выдали бы. Уж если завезли к себе через границу, то выдали бы. Но тогда я был молод и неопытен.
На рейде в Босфоре я сидел на нашем “412-ом” и никуда не “рыпался”. И вот нас повезли в Галлиполи. Галлиполийский полуостров мы все знали по сводкам с первой мировой войны. Союзный флот пытался форсировать Дарданеллы. Был произведён десант на Галлиполийский полуостров. Дарданеллы не удалось взять. А десант почти весь целиком погиб. И вот нас везли в эти места. И Босфор и Дарданеллы – это была извечная мечта России. Огромная страна без свободного удобного выхода в море. Владивосток ох как далеко. Балтийское море легко закрыть. Белое – закрывается льдами, только Мурманск свободен, но и он далеко. А Чёрное море закрыто, Босфор и Дарданеллы принадлежат туркам. Вот почему одним из тайных пунктов военного договора 1-ой мировой войны была отдача проливов России. России не стало – проливы остались туркам.
А сколько крови стоило казачьей вольнице эта мечта! У них она, правда, тогда преломлялась в борьбу против нехристей, захвативших Царьград и мешавших им жить и на этой стороне Чёрного Моря. Но суть оставалась та же.
Но что толку было бы от Босфора и Дарданеллы? За ними ведь были Гибралтар и Суэц…
Мы вышли, простившись с Царьградом, в Мраморное море. Море это маленькое и переплыли мы его скоро. И в тот же день подошли к молу Галлиполи. Маяк справа на скале, разбитый снарядами ещё в 1915-ом году. Издали ещё было видно, что и город сильно пострадал. С деревянного мола мы прошли возле второй, внутренней, вырубленной в скалистом берегу четырёхугольной гавани, перешли через высокий мостик, ведший через тоже прорытый проливчик, выходивший в третью, искусственную, ещё меньшую гавань. Возле неё бросилось в глаза каменное здание в виде куба без окон, мрачное и таинственное. Сразу при виде его возник вопрос: что это? Крепость? Так почему же стоит возле внутренней гавани, где-то вдали ?
Но нас вели дальше. Привели в расположение кавалерии и там нас разобрали те ячейки полков, из которых мы были посланы в учебные части конницы в Крыму.
Я попал после долгого отсутствия обратно к своим, в сводный полк 12-ой кавалерийской дивизии, в Белгородский дивизион. Полк? Дивизион? От всей дивизии остались какие-то крохи. Весь наш “дивизион” помещался в верхнем этаже какого-то полуразрушенного здания. Раны от разрушений снарядами были кое-как заделаны досками, через которые было видно. Крыша тоже была как решето. А тут, как назло, была плохая погода шёл дождь и мы мокли под нашей крышей, толпились целый день там, где крыша не пропускала капель. Было очень убого и холодно. Кормили нас из походных кухонь, но слабо. Были мы голодны в добавок к мокрости и холоду.
А кто же остался в нашем дивизионе в живых? Из сверстников я встретил там корнета Опацанова – одессита, корнета Щербакова. Корнет Селихов, бывший кадет, остался в цуфусе на Сивашах. Был там, в Галлиполи, мой “дядька”, корнет Мансветов, был забубённая голова – поручик Марченко, гитарист, певец романсов, в прошлом любовник артистки Веры Холодной, ещё дальше в прошлом разжалованный немедленно после производства за то, что идя с ужина после выпуска зарубил на улице городового за то, что тот требовал не кричать на улице. В войну был восстановлен, но дальше поручиков не пошёл – были и тогда “анкеты” – “кадровые вопросники” только назывались они “Послужными списками”, а кроме них были записи, которые на руки не выдавались. Были награды и штрафы, некоторые из них в послужной список согласно регламенту заносились, а иные не заносились, смотря по важности дела. Вот у дяди Сани [Александра Васильевича Попова, дяди (брата матери) Б.П. Попова, Марьяны Васильевны Поповой] его участие в революционном движении в семинарии ещё и в духовной академии в Киеве в тайные списки о нём занесли, и всю жизнь это как дамоклов меч висело у него над головой. Ему осталась дорога только в военное казачье училище в Новочеркасске, которое он с занесением на золотую доску окончил – и всё же ходу ему не давали. После чина есаула в Академию экзамен сдал, на историко-юридическом её закончил блестяще – и всё равно был на задворках: “Не суйся с суконном рылом в Калашный ряд.” Только в революцию 17-го года опалу с него сняли, да и то сразу в Быховскую тюрьму попал, и бегством домой только спасся. Домой – в Новочеркасск. Гетман Скоропадский вытребовал. Подробностей и подоплёку не знаю.
Ротмистр Кузьмин-Караваев в живых остался. Кто ещё? – Забыл уже фамилии. Ну остался одноглазый полковник Байдак. Его никакая пуля не брала. Корнет Котляревский – такой из пополнения пришёл. Потом я у него в Новом Саду в Сербии несколько ночей ночевал. Три брата ещё у нас были. Один корнет и два поручика. Воевать не больно горазды были потому, что открыто тогда ещё говорили, что всё это уже не нужно. Молодой поручик Дитц у нас был – тоже из пополнения. Был один довольно молодой, высокий, стройный корнет, я его мало знал. Его судьба была интересна тем, что он во время отступления женился на интересной девушке без разрешения полка – некогда было. И вот благодаря ей хорошо они в Галлиполи зажили. Женщин там ведь почти не было. Но в конце концов, когда Кутепов ввёл обязательные дуэли за оскорбление, он перешёл с женой на беженское положение (потому, что отказался выполнить постановление общества офицеров с каким-то идиотом) и уехал в Константинополь. Это был у нас единственный у нас женатый офицер. Были ещё женатые, те что в снабжении служили, в обозе II разряда – но те в Константинополе раскланялись, потому что были “толстосумы”. В Галлиполи попал самый пролетариат офицерский. Кузьмин-Караваев тоже не долго там задержался и куда-то к родственникам уехал. Ротмистр Баллод с начальником пулемётной команды ещё за Днепром погибли. Был у нас один серьёзный корнет Белоусов, из студентов строителей – его отправили продолжать образование в Чехословакию, когда оттуда пришло приглашение студентам старших курсов, С ним я потом в 1932 году в лаборатории профессора Смрчка в Брненской технике встретился. Это был корнет Белоусов Константин. Теперь он профессором где-то в Америке, если жив ещё. О Байдаке я в лагере в СССР имел сведение. Будто бы он попал в авиацию к генералу Власову. Не знаю – он ли. Был у него младший брат – может быть тот ? Авиация эта была где-то в западной части Югославии, к границам будто бы Италии. Говорил мне это начальник авиации Власова в Широкстрое. Были у нас ещё кое-какие солдаты. Но старых было раз-два… и обчёлся.
Конечно, всё наше воинство должно было переформировываться. Все остатки кавалерии разделили в 4 полка. Мы вошли во 2-ой кавалерийский. Командиром полка был совершено неизвестный нам генерал Иванов. Сидел он где-то в нашей даче в Крыму на побережье, так как для его генеральского чина на фронте не было должности. И сидел он, получая жалование и паёк. Ну, а теперь стал командиром полка – все командиры полков были генералы. Его помощником был назначен Байдак. Мы, вся молодёжь, конечно, покатились с командных должностей. Я-то на ней и не успел побыть – в учебные части с фронта послали. Ну, а остальная молодёжь имела право петь:
“Когда в боях мы были,
Где надо воевать,
О старшинстве забыли —
Изволь-ка взвод принять.
Теперь [в Галлиполи] же все мы стали
Неопытны, юнны,
Обозники поднялись,
А нас – вояк – в ряды.”
Да и не все-то и в ряды эскадрона попали. Весь “Сводный полк 12-ой кавалерийской дивизии” попал (был сведён) в один эскадрон. Там было два взвода улан, один взвод гусар и один взвод драгун. Вот и всё. В наших двух взводах командиром двух взводов был полковник Кузьмин-Караваев. Одним взводом командовал, кажется, Кадий, а другим тот ротмистр, серъёзный, симпатичный, фамилию я его забыл. Вторыми офицерами во взводах были Мансветов и Белоусов. Диц был установлен каким-то завхозом (в двух взводах завхоз!). Те три брата и Щербаков ушли в землянку. Они вырыли себе землянку и жили там особняком. Где они числились – не знаю. В тех условиях это было возможно.
Мы жили в больших французских палатках. Палатки были из зелёного брезента, внутри обтянуты белой материей. Помещалось в одной такой палатке человек 50. Посредине был проход. В длинных стенах окошечки. Кто хотел – тому предоставлялась возможность вырыть себе землянку. Для крыши давали кусок палатки и балки с палатки. Эти большие наши палатки натягивались на скелет из балок, так что постройка была очень прочной.
Я не попал в состав наших двух эскадронов, так как должностей там больше не было, а все офицеры без должностей были собраны в одной палатке и составляли так называемый офицерский резерв. В нашей палатке были или совсем старые офицеры или совсем молодые. Тем средним нашлось место в составе “полков”. Из Белгородских улан у нас были Опацанов и я. От драгун (12-ый Стародубовский) был полковник Здорик, уже старый, но очень интересный человек, а также высоко интеллигентный молодой корнет и очень симпатичный. Из Ахтырского гусарского 12-го полка был поручик князь Долгорукий (ну и отличился этот князь) и один поручик не член полка, приданный туда во время войны случайно из пехоты. Да! Некоторое время там у нас прожил и поручик Марченко. Вот тогда-то, под звон его гитары, с цыганскими романсами, я и узнал от него немного из его прошлого. Он тяжело переносил отделение от “полка” и в конце концов уехал куда-то.
Я особенно не “тосковал” по “полку”. Ходил туда очень редко. Раз там был, когда меня “приняли в полк”, то есть я имел право и обязанность надеть “фуражмент” (фуражку) с жёлтым околышком и синим верхом и погоны с жёлтым просветом. Я ходил поблагодарить за приём офицеров полка. (Был тогда и у Байдака в палатке командира полка). А потом ещё пару раз заходил. Один раз это было для прощания с Белоусовым, которого назначили по конкурсу ехать в институт в Чехословакию. В палатку к нашим, где был и наш молодой корнет Щербаков, я ещё заходил. (У них в палатке шла игра в “21” и “шмен де фер” [в “железку”?]. Играли на огромные суммы в наших недействительных деньгах. Приходили играть отовсюду. У хозяев были сотни “миллионов” в ящиках. Все стены их большой, на 6 человек, землянки были облеплены добровольческими, донскими и иными “деньгами” как обоями.
Кстати! Во время восстания матросов в Кронштадте, это было в 1921 году, вдруг в Константинополе стали “котироваться” добровольческие деньги. Давали, кажется за шесть миллионов одну турецкую лиру. И вот тогда из этой палатки получили командировку (!) в Константинополь. Не помню кто ездил, и привёз, действительно, лиры турецкие. Часть их пошла, конечно, в воздаяние тому, кто дал командировку или её рекомендовал. Но остальное попало в землянку и та жила прекрасно.
Наш полк стоял на плоском месте на половине горы. Выше была гора, поросшая кустарниковыми деревьями (настоящих деревьев я видел в Галлиполийских лесах очень мало). Ниже был склон довольно крутой, а потом уже шла долина, где протекала чеченка [название речки?].
Вот на уступе этого склона и стояла (вернее была вырыта) землянка. Наш полк не ходил по волу к речке. У нас был собственный водопровод. Нет, не шучу – настоящий водопровод из керамических обожжённых труб. В том месте был родничок. Стали его приспосабливать и открыли, что родничок течёт из керамической трубы, которая уходила в горы. Эта труба была где-то, очевидно завалена и текло из неё (диаметр её был сантиметров 10) мало воды. Под трубу вырыли два бака и они за ночь наполнялись до верху прекрасной водой, которой хватало на целый полк (ночью ещё оттуда брала кухня). У нас в Галлиполи был один русский историк. Не помню – был ли это Кизаветтер или кто-то другой. Ну так он проводил изыскание, как в том каменном здании без окон, что я увидел в первый же день пребывания в Галлиполи на берегу третьей гавани, так и изыскания о нашем водопроводе и о том поселении, что было на нашем плоскогорьице и в долине. И он нашёл, что этот водопровод существует здесь со времён перед нашей эрой. Подробностей я не помню, конечно.
Приехали мы в Галлиполи и затем поселились в долине речки в 7-ми километрах к югу от Галлиполи когда-то в ноябре 1920-го года. Было там в это время тепло, но шли порою дожди. В палатках не топили и было достаточно тепло и сидеть там. Сначала мы проводили время в устройстве своей жизни. Нам выдали по два французских одеяла, бельё постельное и бельё нательное. Один раз в день нам варили пищу. Остальное давали на руки. Что это было – смотри имеющуюся у меня фотографию: хлеба -…. грамм, мяса – 500 грамм, консервов (мясных, но иногда заменялись сардинками) – 200 грамм, крупы – 100 грамм, жир – 20 грамм, бульон (в кубиках) – 50 грамм, сахар – 20 грамм, чай – 7 грамм, соль – 20 грамм, дрова (для варки пищи) – 600 грамм. Это был весь дневной рацион на одного человека в Галлиполи.
Постелей в палатках у нас не было. Тот кустарник, что рос на горе над нами ни на что не годился. И вот мы пошли в “лес” на разведку. Нашли, что километрах в трёх в глубине горок есть иные сорта кустарниковых. Один из них, с красно-бурой корой оказался применимым для наших целей, но только был немного ломкий. Надо было его применять, учитывая это его свойство. Некоторые из наших пускались ещё дальше в горы и нашли иной подходящий материал. Но я удовлетворился тем первым. В горах он рос в километрах трёх от лагеря. Я решил сделать себе и своему напарнику “полную обстановку” и начал с ним усердно таскать материал. Но постойте! Я совершенно не помню, кто был моим “напарником”, то есть моим соседом. Да ведь это был корнет Щербаков. Он потом уже ушёл в землянку. А место у нас за ним осталось и пустовало. Сейчас я это вспомнил. Он успел принести себе материал на постель и сделать её. Кровати мы делали так: забивали в землю 6 или 8 (смотря по прочности материала) кольев с развилкой сверху. На эти развилки клали поперечные палки, а на них клали сплетённый из ветвей настил. Потом уже, смотря по имевшемуся материалу, каждый себе делал матрац и подушку. Некоторые шили это из одеял, некоторые крали где-либо брезент от палаток или внутреннюю обшивку – это было возможно.
У меня в дело пошла та штука чёрной материи, что я вёз с самого Севастополя. Из этой матери я сделала себе (и дал Щербакову) матрацы и подушки. Наполнили их собранной, кем-то обнаруженной подходящей тонкой, мягкой и неломкой травой. Сверху клались французские простыни и французские одеяла. Это и было всё оборудование. Но я этим не удовлетворился. Мне нужен был стол. Где-то мне удалось раздобыть крышку от какого-то ящика. Ножки и полку под крышкой стола я сделал из тех же ветвей с красной корой. Стол получился чудесный. И, главное, это был единственный стол в палатке, который можно было переносить с места на место. Остальные, что были, были на ножках, вбитых в землю. Кроме стола, по примеру виденных “усовершенствований” в иных бараках, я наносил материал и сделал себе целую плетёную кабинку на высоту двух метров. В дверях я повесил сначала портеру из той же чёрной материи, но на выглядела слишком траурно, народ протестовал, так как на всех это наводило унылое настроение. Пришлось украсть кусок внутренней обшивки палатки и сделать белую портьеру. Свою стенку за постелью и сбоку я затянул той же материей, как и портьера, и в кабинке было совсем уютно.
Нам французы давали также и карманные деньги. Офицер получал 3 лиры, а солдат 1 лиру в месяц. Получали мы это в большинстве случаев греческими деньгами – Драхмами (в драхме было 100 лепт). Одна турецкая лира котировалась в 12 или 13 драхм. За эти деньги можно было купить себе табаку, риса, кокосового жира, керосина. У нас были купленные керосиновые “коптилки”, то есть лампочки с круглым фитилём, без стекла. Такая лампочка давала света меньше чем одна свечка. Но глаза у нас были молодые и мы читали и писали при этом слабом свете. В моей кабинке, за стеной, я мог светить хоть до утра. А это было очень важно, так как книг для чтения было мало и читать приходилось по ночам, когда счастливый обладатель книги спал. Получая 3 лиры в месяц я купил себе также толстую записную книжку формата половины А5. Там я вёл записки о жизни в лагере. Писал и о своей и о наблюдаемой. К сожалению, у меня украли эту книжку в конце пребывания в Галлиполи и все мои записки пропали для меня. Кому понадобилась эта книжка – не знаю. Может быть даже, что это было делом сыска. Но сыск, если это был он, ничем не поживился, так как я описывал факты без комментариев.
Когда я уезжал в последний раз из дома (в Новочеркасске) после возвратного тифа, которым я заболел у г. Глухова, а “лечили” меня в лазарете в г. Изюме, тётя Надя (жена дяди Сани [Александра Васильевича Попова]) дала мне письмо для её двоюродного брата. Она знала, что он в кавалерии Барбовича и в какой-то “ячейке” старого кавалерийского полка. Я его нашёл только в Галлиполи. Передал письмо. Раза 2-3 мы встречались, а потом он ушёл на беженское положение и уехал, куда – не помню. У него были родные где-то за границей. Он был резко настроен против Добрармии и её руководителей. В этом мы сошлись во мнениях, но он был опытнее и умнее меня и нашёл возможность уйти безболезненно на беженское положение.
Распорядок дня в Галлиполи был следующий. Подъём был, кажется в 6 часов утра. Сейчас же, через 1/2 часа после подъёма была общая для всего лагеря молитва. По сигналу все выходили на переднюю линейку на поверку. После поверки, по сигналу из штаба корпуса (на другом берегу речки), начинали петь молитву. (Это были, кажется, молитвы “Отче наш” и “Царю небесный”), но не уверен, забыл.) Зрелище было довольно импозантное. Представьте себе долину реки шириной километра в полтора. По левой стороне долины (по течению речки к Дарданеллам) стояли лагеря: 1) Белые овальные палатки штаба корпуса, 2) Зелёные продолговатые палатки пехотной артиллерии, 3) такие же палатки Дроздовского полка 5) такие же следующих двух полков – каких уже не помню. На правой стороне стояли: 1) напротив штаба корпуса и штаба пехотной дивизии зелёные продолговатые палатки конной артиллерии, 2) потом такие же 1-го кавалерийского полка и штаба дивизии, 3) такие же нашего 2-го полка и 4) такие же 3-го кавалерийского полка, значительно правее нас. Вообще расстояния между полками у кавалерии были больше, так как мы стояли на более гористой части долины, правой части, и полки размещались на террасах этих горок, а те были редко одна от другой. В каждой зелёной группе палаток полков были немного на отлёте, впереди к речке, 2-3 белых овальных палатки штаба полка.
И вот по сигналу вся масса солдат высыпала на передние линейки и быстро вытягивалась по шнурку. И по сигналу начинали петь. Конечно, потом разъезжалось пение, но начало его производило впечатление. Затем, по сигналу был отбой и “линейки” ломались и расходились.
Однажды случилось забавное происшествие вовремя утренней молитвы. В наших кустарниковых лесах в горах водились шакалы. Этих пугливых зверьков никогда не было видно. Но слышали мы их каждый вечер. Они с наступлением темноты стаями шли с гор на водопой к речке. При этом страшно противно выли и “плакали”. Вначале они нам не давали своим воем спать. Позже мы все привыкли. Но всё же бывало жутко, если приходилось возвращаться к себе домой ночью. Они, конечно, не набросились бы на человека даже если шли стаей. Но было жутко слушать этот заунывный противный вой.
И вот раз утром, во время молитвы, все, буквально все по обоим берегам реки заметили, что у реки случайно остался один шакал. То ли он уснул там, то ли как-то отбился иначе от стаи и потом в страхе залез в кусты у реки. Но когда началась молитва, он не выдержал и стал метаться у реки. И его все заметили. У нас по рядам во время пения молитвы пронеслось: “Шакал у реки.” И это было всюду. И все пели молитву, ожидая с нетерпением конца её.
Как только была подана команда: “На-кройсь!” и прозвучал отбой, произошло потрясающее зрелище. Строй на передних линейках всех полков по обеим сторонам долины, как у пехоты, так и у конницы, сломался и вся масса солдат бросилась вниз, к шакалу. Все бегущие имели одну цель – маленького шакала внизу на берегу речки. Не все бежали с одной скоростью, а поэтому от полков образовались как бы какие-то стрелы из человеческой толпы.
Я поспешил к краю нашего плато, чтобы ничего не пропустить из занятного, небывалого зрелища. Стрелы вытягивались вперёд. Задние, подбегая ближе к общему центру, образовывали уже сплошную толпу. Ещё минута – и передний одной из “стрел” от пехотных полков перемахнул через речёнку так, что сверкнули брызги, и упал на шакала. Вмиг этот передний был окружён подбегавшими. Вокруг счастливого обладателя шакала образовалась густейшая толпа. Что Вы хотите, ведь минимум 20 тысяч человек бежало к шакалу.
Вид был сверху потрясающий. Куда там муравейник! Муравьи никогда не скопляются так густо. Задние напирали на передних и в средине наверно было сильное давление. Никто не обращал внимание на речку. Да если бы кто-либо из попавших в неё хотел уйти – это бы ему не удалось. С периферии человеческой “туманности” люди начали разбредаться, но прошло несколько минут, пока находившиеся в центре смогли тоже рассеяться по своим частям. В людской толпе я потерял из вида солдата с шакалом. Позже мы узнали, что это был действительно счастливец. За шакала ему дали в Галлиполи достаточное количество лир.
А шакал, как рассказывали очевидцы его поимки, и не пытался бежать или сопротивляться. Он так был напуган массой людей, мчавшихся к нему, что лёг на спину и добровольно сдался. Говорили что это был молодой шакалёнок, отбившийся, наверно, от матки.
