СЕМЬ ИСКУССТВ

Они разговорились, — но как? Представьте себе, что слова, реплики, восклицания — все это они произносили без помощи слов, не прибегая к словам, и даже едва проговаривая звуки. Как будто странный холодноватый воздух над белым газоном сам производил вопросы и ответы, а они лишь пользовались этой его функцией.

Тамара Ветрова

СОН ИЗ НАТУРАЛЬНЫХ МАТЕРИАЛОВ

Многим приходилось убеждаться, что наши сны сделаны из куда более прочных материалов, чем принято думать. Ничего общего с туманной субстанцией, с таинственными миражами и прочим. Крепкие и, надо признать, довольно уродливые здания снов не трансформируются под воздействием налетевшего ветра, не колеблются, не парят в воздухе. Да и что за воздух в этом сновидческом мире. Как мертвая вода из сказки — с обратным знаком. Не оттого ли наши сны состоят преимущественно из больших и маленьких нарушений пропорций, сломанных действий, сдвинутого смысла; и как знать, может, поэтому мы нередко выныриваем из сна с чувством тревоги, с тонкой иголкой внутри.

Известно, что помещать сюжет в границы сна — неблагодарный труд. Даже в детстве, помнится, мы испытывали разочарование, когда вдруг, дойдя до конца книжки, узнавали, что все приключения герою приснились. Что ж говорить о нас теперешних.

Придется подчеркнуть: в небольшом рассказе, который помещен ниже, все происходило не на границе сна и яви, не по переменке то во сне, то наяву, — а именно во сне, то есть внутри сна, который и длился-то, может, какие-нибудь полторы минуты, однако вместил в себя немало живых и мертвых людей, некоторые их действия и, конечно, пейзаж, порой размытый, но в основном четкий, пожалуй что и чересчур. Случись увидеть такую картинку в реальной жизни, у нас, наверное, заболели бы глаза, как от лампы дневного света. И наконец, последнее добавление. Пересказанный сон — из малоприятной категории повторяющихся, длящихся, не смываемых из памяти снов. Что тем более странно, так как совершенно ничего экстраординарного в самом сне не совершается.

Ирина Коломина шла по улице настолько знакомой, что даже утрамбованный спуск слева от трех сбитых каменных ступенек чувствовала чуть ли не на ощупь. Внутри сна погода стояла без заметных перемен, февраль, плотный грязноватый снег (но озеро при этом было лишено льда, если не считать одиноких ледяных осколков, дрейфующих по неподвижной воде). Озеро лежало среди города, но Ирину это не удивляло. Хотя во сне, как и наяву, она отлично помнила, что настоящее, наполовину заросшее озеро находилось за городской чертой. Да и то ли это озеро? Ирина, зажатая в тиски промозглого приснившегося февраля, об этом не думала. Но знала наверняка, что ей придется идти через мелководье с подтаявшим снегом вдоль неровного берега. И еще знала, что это происходило уже много раз, — и не искала ответа, зачем ей это понадобилось.

Озеро из сна напоминало чудовищно разлившуюся каплю. Там сроду не бывало волн — откуда? — но водоем почему-то выглядел угрожающе. Все это Ирина отмечала мимолетно, если вообще отмечала. Перемещалась женщина с разной скоростью. То вдруг окажется во дворе магазина номер 3 — запущенном и не очищенном от снега. В подвальном помещении там располагался овощной магазин с крепким ароматом бочковых соленых огурцов и кислой капусты. То и другое наводило тоску.

Но к какой-нибудь другой точке Ирина, наоборот, никак не могла приблизиться. Хотя, например, знала, что дом, очень хорошо знакомый ей с детства, в котором жили близкие ей люди, находится через дорогу, по левую руку от небольшого, угасающего в сумерках сквера. Возьми да перейди улицу — и ты на месте. Но простое действие нипочем не давалось, словно кто-то нарочно прописал сценарий сна таким образом, что идти ей к этому дому хоть час, хоть сто лет — все равно не дойдешь.

Прямо на улице, среди осевшего кое-где снега, случались встречи. На заваленном снегом газоне Ирина, нисколько не удивившись, увидела мятое просторное покрывало, покрытое геометрическим орнаментом. Во сне припомнилось забытое слово “баракан” — так у них дома когда-то называли покрывало на диване. Покрывало из сна было бордовым с бледными серыми ромбами и лежало прямо на снегу. На покрывале разместилось двое женщин и несколько детей, кажется, девочек. Все болтали и смеялись довольно громко, и одеты были по-летнему. Ее оживленно приветствовали, а громче всех — черноволосая веселая Галина, мало поменявшаяся со времени их последней встречи.

Они разговорились, — но как? Представьте себе, что слова, реплики, восклицания — все это они произносили без помощи слов, не прибегая к словам, и даже едва проговаривая звуки. Как будто странный холодноватый воздух над белым газоном сам производил вопросы и ответы, а они лишь пользовались этой его функцией. Так Галина вдруг предложила ей репетиторство по английскому для младшей дочки.

— Верочка не Виктория, — несколько раз повторила она. — Ей надо буквально разжевать и в рот положить.

Ирина же лихорадочно прикидывала. Репетиторство ей бы не помешало. Да ведь она не учитель английского и сама знает его на уровне пятиклассницы. Да вдобавок страшно спешит! Как же она забыла…

Дом на другой стороне улицы, куда она, пользуясь случаем, очень хотела зайти, стоял, окруженный ранними сумерками. Того гляди, там погаснет последнее окно. Окон той квартиры, куда она стремилась, с ее позиции было не видать. Может, там уже тоже спят? Раньше они торчали около телевизора до часу, до двух, — но их нынешние привычки ей не известны.

Тем временем одна из девочек вскочила на тонкие ножки и что-то звонко прочирикала матери. Та в ответ лениво потянулась (располнела Галя малость, констатировала Ирина) и велела дочке взять раскраску. Но девочка, вместо раскраски, шагнула к Ирине и уцепилась за ее руку, продолжая что-то приговаривать. Звонкие переливчатые звуки на секунду зажглись в голове, как фонарик, и Ирина вспомнила необработанное поле сразу за городской чертой. Оно упиралось в редкий лес, в котором стояли, как волны, зеленые бугорки оттаявшей земли. Они были густо усыпаны подснежниками. Затем фонарик погас. Пленительная картинка имела лишь одно увечье. Поляна с белеющими цветами, казалось, еще дальше отстояла от реальности, чем пляжное покрывало посреди заснеженного газона. Где это поле на границе с лесом, куда подевалось? Допустим на минуту, что городские власти отдали его под огороды. Но и в огородное поле точно так же трудно верилось. Как будто целый кусок земли — возможно, квадратный километр, больше? — влез из какого-то чужого воспоминания — в ее, и без церемоний потеснил людей и предметы.

Следующий эпизод сна не был никак связан с предыдущим. Или так: эти связки были, но, подчиняясь неизвестному потустороннему закону, истлели и разлетелись в прах. Теперь кусочки истлевшей сновидческой материи наполняли воздух, придавая ему пепельный оттенок. Но и зыбкий свет не был постоянным.

Без пауз и переходов она угодила в школу, в актовый зал, в котором ярко светила люстра и который был по-новогоднему украшен. Ее то ли замечали, то ли нет. Не без удивления она отметила вместо одной елки длинный строй хвойных деревьев, установленных на паркетном полу. Разлапистые лесные красавицы (как когда-то выражались школьные учителя) выглядели не особо празднично, а словно таили в ветках лесной сумрак. Люстра толком не справлялась с этими нежданными сумерками, и в зале словно немного потемнело. Ирина заметила эти перемены, но опять-таки не подала вида. Внутри сна она была в этой школе чужой, как была бы и в жизни, если бы вздумала заявиться в этот полузабытый зал. Поэтому довольно ловко притворилась, что сгустившиеся в зале сумерки ее не беспокоят. В чужой монастырь, и так далее, и тому подобное…

По залу сновали люди, вроде знакомые, но как-то отдаленно. Она разглядела и даже припомнила фамилию и имя одной: Марина Михайлова. Когда-то они посещали один детский сад, потом, естественно, потерялись, и она вновь услышала это имя лишь около десяти лет, в год Марининой смерти; городская газета тогда откликнулась траурным фото. В актовом зале Михайлова занималась тем, что проверяла, не отклеились ли от ватмана фотографии выпускников. Чуть не к каждой фотографии наклоняла нахмуренное озабоченное лицо.

Тут у Ирины произошла неприятность с обувью. Каблук ее туфли съежился, как гармошка и наградил ее хромотой. Невесть почему, это перепугало женщину. С растущей тоской она вдруг поняла, что с такими темпами ей не поспеть в дом, который и находится-то в двух шагах! Эта близость и одновременно недоступность цели подавляла Ирину, лежала на ней бетонной плитой. Тут ей стукнуло в голову, что елки в актовом зале имеют траурный вид. Это открытие кольнуло ее. Вдобавок зал сделался огромен, как стадион, произошло это само собой. Задняя стенка, у которой были составлены несколько рядов стульев в лопнувшей черной коже, отодвинулась на такое солидное расстояние, что чуть ли не была съедена сумерками. Ирина, прохаживаясь по залу и припадая на смятый каблук, подумала, что в нынешних ее обстоятельствах она и до вечера не пройдет это помещение. В эту самую минуту сновидческая материя дала изрядную трещину. Ирина стояла перед своротком в нужный ей двор. Там за заснеженными тополями укрывался двухэтажный дом в бесцветной штукатурке, он был в нескольких шагах, и Ирина неожиданно обрадовалась, быстро перебирая в памяти, о чем ей следует успеть рассказать обитателям просторной квартиры на первом этаже. Она уверила себя, что те по-прежнему сидят на диване, и комната в желтоватом свете люстры все та же, с книжками, с запыленными блестящими статуэтками на полках, с кисточками на желтых портьерах. До всего этого было рукой подать.

…подать-то подать, но вязкий снег облепил ноги по самые щиколотки. Льдинки покалывали кожу, хрусталики, сказала она, усмехнувшись — так они с братом в детстве называли блестящие черные ледяные корочки на сугробах, и верили, что зиме скоро конец. Тут тропинку пересек мужчина в коричневой замшевой куртке со знакомым профилем. Брат ее располнел, немного отяжелел, но продолжал усмехаться, слабо шевеля губами. Интересно, что вызвало его усмешку на пустынной темной улочке? Она окликнула его, но он не услышал. Да и она не услыхала звуков своего голоса. Ее голос сел, а шепот на зимней улице, видимо, замерзал, как капли тумана. Брат чуть замешкался, затем повернулся к ней и сказал, словно они расстались десять минут назад:

— Карра я нашел, на столе возьмешь.

Его голос был обыденный, а стола, как ей помнилось, у них не было вовсе. Не считая, конечно, того, что на кухне…

Карр оставил ее равнодушной, нашел и нашел. Ей хотелось поговорить, но брат отвернулся и прошел мимо, свернув на заснеженную детскую площадку.

Она попыталась сказать, что там забор и он только напрасно промочит ноги. Но голос не возвращался; на выходе из двора оказалось озеро. Его воды докатились до дома, и она вдруг обнаружила, что на ней надеты высоченные резиновые сапоги, каких она сроду не носила, да и наверное каких не бывало в природе. В этих сапогах, погрузившись чуть не по бедра, она перешла ледяной водоем и вышла на аллею де ла Клозери, домой. Резиновые сапоги не помешают и во сне, вот и вся мораль. Она засмеялась и крикнула, что тоже будет кофе. Чтобы там в кухне про нее не позабыли…

Голос вернулся к ней.