СЕМЬ ИСКУССТВ

В ресторане все чинно расселись за столиками, с интересом разглядывая друг друга в цивильной одежде и роскошной обстановке. Ребята пришли в костюмах, наглаженных рубашках и галстуках. Совсем еще недавно родные, как братья, Сашеньки, Володечки, Женюрочки и прочие, для которых «длинный рубль» оказался важнее дружбы, приступили к распитию крепких напитков, а вскоре раскрепостились и устремили взоры на сидящий рядом или напротив поистине прекрасный пол.

Вера Сенченко

СТРОЙОТРЯД «СМОЛЕНСК–73»

В конце второго курса я пребывала в совершенно расстроенных чувствах: из моей жизни навсегда исчез выпускник нашего факультета — первая студенческая любовь. Мне захотелось куда-нибудь уехать, чтобы новые впечатления хоть как-то заглушили неутихающую в душе горечь и пустоту.

И тут очень кстати я узнала, что мой одногруппник Саша Шашков собирается поехать в стройотряд[1], командиром которого будет его старший брат Андрей. В то время многие студенты бредили романтикой строительных отрядов, и я не была исключением. Кроме романтики, возможность заработать тоже имела значение. Саша организовал встречу со своим братом, высоким парнем с военной выправкой и суровым взглядом. Вначале он скептически посмотрел на меня и спросил:

— Ну и что мы умеем?

На что я с готовностью ответила, сразу осознав ответственность момента и расправив плечи:

— Прошлой осенью я с двумя студентками кормила семьдесят человек на картошке[2]!

— Ого, в стройотряде как раз не хватает еще одного повара, так что ты нам очень даже подходишь, — сказал Андрей и добавил:

— Наш отряд будет небольшим — всего тридцать–тридцать пять человек, вдвоем должны справиться. Значит по рукам?

— Угу, — ответила я, не веря, что все так быстро решилось.

После экзаменов в начале июля я вызвалась поехать на Смоленщину в составе группы квартирьеров — с комиссаром[3], его девушкой Надей, завхозом и еще несколькими ребятами. Каждому выдали куртку цвета хаки, значок и эмблему стройотряда, о которых мечтал почти любой студент тех лет. С этого момента мы стали бойцами стройотряда.

Квартирьеры стройотряда № 7 приехали на поезде в Смоленск, а потом на грузовике в место назначения по адресу: Смоленская область, Монастырщенский район, Барсуковский сельсовет, село Троицкое. Они, как положено, привезли много разного снаряжения и поселились в местной сельской школе. Ребята расположились в классе на матрасах на полу. А мы с Надей первые ночи спали на школьных столах в отдельной комнате, а потом для девушек отряда привезли кровати с панцирными сетками. После обустройства у нас было предостаточно свободного времени. Мы много гуляли и наслаждались красотой здешней природы: березовыми рощами и цветущими лугами. По вечерам все вместе пели у костра под гитару. Именно тогда я впервые услышала и полюбила песни Булата Окуджавы.

Я ликовала: «Вот она стройотрядовская романтика, и это только начало!» Потом приехали командир, врач, вторая повариха Ольга и остальные бойцы. Всегда серьезный и строгий Андрей, отслуживший в армии, полностью соответствовал моим представлениям о том, каким должен быть командир стройотряда.

Ольга, белокожая брюнетка с вьющимися волосами и пухлыми щечками, непрерывно тараторила и заливисто хохотала по поводу и без повода. Я сразу стала называть эту смешливую девчонку Лёликом, с чем ей пришлось смириться, хотя и не сразу. Врача, а точнее студентку мединститута, Галку Перепелкину с острым длинным носом, как у птицы, устроил в отряд ее парень, аспирант физфака. Она казалась старше нас и была очень дотошной — регулярно контролировала, чтобы условия на кухне соответствовали санитарным нормам, и всегда первая дегустировала приготовленную нами еду. Однако у нас с ней быстро наладились нормальные деловые, а потом и дружеские отношения.

Большинство бойцов были студентами первого и второго курсов физфака: примерно поровну москвичи и иногородние, из них четверть — Володи, Вовы, Вованы, Вовцы, еще столько же — Саш, Саньков, Шуриков, а остальные по одному — Сережа, Валера, Дима, Юра, Женя, Коля, Ваня…. Я еще раньше заметила, что чуть ли не каждого второго моего нового знакомого в университете звали Володей или Сашей. Тогда это были самые популярные мужские имена в СССР. А еще в нашем отряде оказался один заокеанский гость — очаровательный Аристис из Доминиканской Республики, тоже студент физфака, который быстро стал своим парнем.

Почти сразу я и Лёлик почувствовали, что стали общими любимицами. Жизнь в стройотряде казалась нескончаемым праздником по сравнению с картошкой прошлой осенью. Готовить вдвоем на весь отряд было для нас раз плюнуть. Мы заранее запаслись рецептами: я выписала их из женского журнала «Работница», а Лёлик привезла фирменные рецепты своей мамы. Она любила готовить и взяла на себя роль шеф-повара. Отсутствие печи, которую надо топить, было счастьем! На кухне стояли плиты с газовыми баллонами, и это здорово облегчило нашу жизнь. За бесперебойную доставку продуктов отвечал завхоз отряда. Проблему отсутствия холодильника решили легко. Ребята вырыли погребок, сохраняющий прохладу, где куски мяса, завернутые в листья крапивы, оставались свежими в течение нескольких дней. Раз в два-три дня привозили парную телятину, свежие куриные яйца и ежедневно флягу молока прямо с фермы. Сразу за кухней начинался колхозный яблоневый сад. «Производство» молочных продуктов нами было поставлено на поток: из сливок делали сметану, а часть молока превращалась в творог по отлаженной на первой картошке методике. Хотя мы «колотились» на кухне с утра до вечера, особой усталости не чувствовали. А когда появились грибы, вставали в 4 утра и ходили с ребятами далеко в лес, возвращаясь с полными корзинами. Грибы сразу же шли в дело — из них варили суп, их жарили. По вечерам ребята приходили на кухню с гитарами, чтобы попеть песни и вообще побыть всем вместе. Мои родители очень кстати прислали посылку с астраханской воблой. Командир дал поручение мальчишкам раздобыть пиво, а вечером устроили пир горой, пока рыба с пивом не кончились.

Как представительницы прекрасного пола мы с утра до вечера были под пристальным вниманием заинтересованных и любопытных ребячьих глаз. К определенному часу три раза в день в раздаточном окошке появлялись их улыбающиеся физиономии, и начинался перекрестный обстрел шутками, колкостями, комплиментами и «неприличными» намеками.

Большой и сильный, как медведь, Саша Казимиров, главный фотограф отряда, полностью закрыв собой окошко, отодвигал своей массой всех остальных и мог долго смотреть на нас, не моргая и не произнося ни единого слова. Получив тарелку с едой, он не торопился уходить, но ребята начинали пихать его локтями, говоря со смехом:

— Козик, отходи, ты же не в театре!

У другого, невысокого и юркого Саши с ярко-рыжими курчавыми волосами была своя тактика проявления внимания. Он мог близко подойти и внезапно крепко обнять, а вырваться из его цепких объятий было очень трудно. Еще один Саша играл роль раздолбая и гуляки и чем-то напоминал главного героя фильма «Весна на заречной улице». Он никому не сказал, что был родственником братьев Шашковых и тоже жил, как и они, в городе Электросталь. Саша молчал как партизан и по поводу того, чем занимался, но было видно, что он вполне мог отслужить в армии и работать, скажем, на заводе. А фамилия у него была просто офигенная — Боголюбский! В нем чувствовалась сила воли и знание жизни. Все это интриговало. А после того, как услышали его душевное пение под гитару (и никто другой не мог с ним в этом сравниться!), мы с Лёликом даже слегка попали под его мужское обаяние.

Как-то Саша, перебирая струны гитары и отрешенно смотря на меня, негромко и задумчиво пропел:

Ой, зачем меня назвали Верою,
Научили не стонать от боли?
И не Верой я была, а вербою,
Вербою, растущей в чистом поле.

Верба-вербочка от стужи корчилась,
От дождя она к земле склонялась.
Не жалею я того, что кончилось,
Жаль, что ничего не начиналось[4].

Я вздрогнула, когда услышала две последние строчки — прямо про мою первую любовь, которая закончилась, можно сказать, так и не начавшись.

Но как раз этот поющий красавчик, в отличие от многих других, не поддавался нашим чарам, а наоборот, всячески выражал показное равнодушие к тем, которые его кормили и восхищались его песнями.

Другие ребята охотно баловали нас, чем могли. Когда долговязый балагур Женёк с детскими голубыми глазами и шапкой буйных кудрей пришел на обед в темно-синей рубашке, я сразу защебетала:

— Женюрочка, в какой ты сегодня красивой рубашонке, и как она прекрасно оттеняет твои небесные глаза! А по какому случаю?

Парень расплылся в улыбке:

— Дарю! Для тебя ничего не жалко.

— А чтобы тебе понравиться. Ты же знаешь — в столовую всегда, как на праздник!

— Ой-ой!

— Что, правда нравится? Хочешь — подарю?

— Хочу, — тут же согласилась я.

На глазах у всех щедрый Женя снял рубашку и отдал ее мне, воскликнув под одобрительный гул:

Когда пришел командир, то сразу обратил внимание на Женю и незамедлительно спросил:

— А ты что, Женёк, решил сегодня стриптизом заняться во время обеда?

— Да нет же, Андрей, я в брюках. Хочешь, покажу? — ответил он, приподнимаясь из-за дощатого стола и глядя на командира притворно-невинными глазами.

— Разговорчики в строю! Ты что себе позволяешь? Чтобы больше никаких оголенных торсов за столом, понял?

— Понял, — с готовностью ответил Женя, широко улыбаясь. Рубашка мне подошла по размеру и оказалась приятной в носке. А когда я сплела себе венок из ромашек, фотограф Саша, он же Козик, побежал менять пленку на слайдовую, чтобы сделать живописные снимки на цветущем лугу.

Приглашения переночевать в стогах, которые призывно стояли неподалеку и будоражили молодые горячие головы, сыпались на нас чуть ли не каждый вечер. Но мне совсем не хотелось схлопотать еще один «выговор с аморалкой». Это случилось в колхозе на первой картошке, тогда безобидную ночевку четырех одногруппников в стогу руководство раздуло до ЧП с «совращением»[5]. А с таким строгим командиром, как наш Андрей, можно и из университета запросто вылететь. Второй раз меня на мякине не проведешь, ни за какие коврижки! И никаких иллюзий на этот счет!

В этой атмосфере удивительного, не прекращающегося с утра до вечера, такого естественного флирта мне было обидно, что никто из ребят (ну просто на любой вкус!) не тронул мое сердце, все еще страдающее от неразделенной любви.

Надеясь, что смогу отвлечься в отряде от грустных мыслей, я не переставала удивляться себе, как можно оставаться среди таких симпатичных ребят совершенно бесчувственной, ну просто «как рыба». Когда я думала о своей неудавшейся любви, оставалось только напевать себе под нос слова из песни Окуджавы, которые опять были как будто обо мне:

До свиданья, мой милый, — скажу я ему,
Вот и лету конец, все одно к одному.
Я тебя слишком сильно любила,
Потому про разлуку забыла…

Что было, то сплыло, того уж не вернешь…

У Лёлика уже был парень, но они поссорились. И теперь все ее мысли были о том, как они встретятся снова в сентябре. Несмотря на наши переживания молодость брала свое, и нам нравилось отчаянно кокетничать с бойцами, оттачивая на них свое мастерство, так необходимое в жизни каждой женщине, о чем еще совсем недавно я не имела никакого понятия.

Как-то в свой послеобеденный перерыв мы решили посмотреть, где и как ребята строят плотину. Зрелище произвело очень сильное впечатление: они вручную, лопатами перемешивали бетон, заливали его в формы и были так поглощены процессом, что даже нас не заметили. Их грязная одежда, превратившаяся буквально в лохмотья, была настолько мокрая от пота, что ее можно было выжимать. После увиденного мы решили порадовать строителей: замесили тесто в двух тазах и нажарили румяных оладий, а к ним подали сметану и яблочное варенье. Ужин удался на славу, и ребята с удовольствием подходили по несколько раз за добавкой. Наконец оладьи все-таки закончились. Некоторые из мальчишек тут же около столовой разлеглись на лавки или просто на траве, удовлетворенно поглаживая свои заметно округлившиеся животы. Мы были в полном восторге!

На другой день командир зашел на кухню и строгим голосом сказал:

— Я делаю вам первое предупреждение — ребят не перекармливать! Сегодня утром двое не вышли на работу из-за вчерашнего пережора. Санька рыжий, видите ли, съел аж тридцать семь штук! Куда вы смотрели? Если будете выводить бойцов из строя, лишу премии.

Мы, конечно, расстроились — ведь старались изо всех сил, хотели как лучше, а нас отчитали. Понятное дело, больше таких огромных замесов не было. Но в душе мы обожали наших мальчишек и, наверно, относились к ним как братьям, которых ни у меня, ни у Лёлика не было.

После тяжелой и грязной работы ребята часто топили баню на берегу небольшого живописного пруда за деревней. Они парились от души, а потом выбегали на мостки и с дикими криками прыгали в пруд охлаждаться. Любителей крепкой парилки среди девушек не было. Мы ходили мыться на следующий день после завтрака.

Один раз, когда мы с Лёликом пришли в баню и уже намылились, оказалось, что в бочках нет холодной воды, да и ведра тоже не нашлось. Подружка выбежала к пруду в поисках какой-нибудь бадьи. Увидев на противоположном берегу колхозника, сидевшего в кустах с удочкой, она радостно закричала во все горло:

— Дяденька-а-а!! Ведерка случайно не найдется? Нам воды надо в баню набрать!

Мужик, увидев юную нимфу в пене, отнюдь не в морской, приподнялся на полусогнутых ногах, посмотрел обалдело, выпучив глаза, и вместо того, чтобы помочь, изо всех сил дернул в деревню, сверкая пятками. Мы кое-как наносили воды из пруда в шайках, а потом долго хохотали, как ненормальные, до икоты, вспоминая непосредственность Лёлика, обратившейся в чем мать родила к мужику с криком о помощи и вполне закономерную реакцию «дяденьки».

За полтора месяца мы насладились всеми прелестями деревенской и стройотрядовской жизни: походами за грибами на рассвете, вечерними прогулками, песнями под гитару у костра, поездками на телеге и откуда-то раздобытых мотоциклах, купаниями в пруду, празднованиями по поводу завершения очередного этапа строительства плотины, поездками всем отрядом в Смоленск с посещением Успенского собора, танцами в сельском клубе.

Последнее собрание на кухне с оглашением успешного завершения работ и последующим банкетом было для нас, поварих, неожиданно омрачено. Командир подводил итоги и торжественно оглашал сумму материального вознаграждения каждого бойца. Вместе с премией выходило рублей до трехсот пятидесяти при студенческой ежемесячной стипендии в тридцать пять рублей. Это казалось настоящим богатством. Когда очередь дошла до нас, Андрей сказал:

— Поработали повара неплохо, старались, но у них был выговор по поводу неудовлетворительного санитарного состояния отведенного им помещения, поэтому предлагаю не начислять им премию и ограничиться ста пятьюдесятью рублями для каждой. Голосуем.

К нашему удивлению почти все ребята дружно проголосовали «за». Сработала простая логика: если кому-то меньше, то нам больше. Единственный, кто возразил — как раз та самая Галя, которая в один из первых дней сделала нам замечание относительно плит, сказав, что их надо мыть каждый день. Это услышал командир и запомнил. Защищая нас, она пыталась донести до всех мысль, что мы сразу исправились после первого же замечания, которое стало последним, и на кухне всегда был порядок. Но ее никто не услышал. Мы чуть не заплакали от обиды. Может, причитающаяся нам премия была не бог весть какая, но ведь дело в принципе — все ее получили, а нас наказали за повод, очевидно высосанный из пальца. Трепетное отношение к бойцам сразу улетучилось. А вот с Галчонком мы стали друзьями. Она жила недалеко от университета, и когда началась учеба, я приходила к ней в гости по выходным дням и праздникам. Ее родители меня полюбили, а Галя стала для меня старшим наставником и просветителем, особенно в медицинских вопросах и личных делах.

Когда я приехала домой с подарками, все были очень рады и удивлены моему первому и такому большому заработку. В своих рассказах я пользовалась стройотрядовской терминологией: командир, комиссар, бойцы, форма, отряд, которые были понятны и особенно приятны папе, служившему вначале в армии на Дальнем Востоке, а потом на фронте. Когда я рассказывала ему о том, что делала в отряде, в том числе про оладьи, папа с одобрением произнес: «Моя дочь выполняла важное задание — кормила бойцов стройотряда. Уважаю и горжусь!»

В начале сентября я узнала, что наш стройотряд в полном составе решил как следует гульнуть в известном столичном ресторане «Славянский базар». Банкет был заказан в большом зале с фонтаном. Я решила обязательно пойти и устроить маленькую женскую месть — быть красивой, но холодной и неприступной. Повариха в клеёнчатом фартуке у плиты с кастрюлями должна превратиться в нечто более достойное, вроде современной принцессы. Я сделала незаметный макияж, придавший глазам более выразительный взгляд, а лицу — цветущий вид. Концы длинных прямых волос были уложены с помощью щипцов, одолженных у соседки по комнате в общежитии. Я надела свое лучшее платье. Моя старшая сестра купила себе в Ленинграде роскошное финское платье, отстояв огромную орущую очередь, как это всегда бывало, когда выбрасывали импортные шмотки, и тогда уже было не до примерок. При таких делах не трудно было промахнуться с размером, что и получилось у нее с этим платьем, которое в итоге досталось мне. Светло-бежевое трикотажное платье, облегающее фигуру, украшали желто-оранжево-коричневые полосы по высокой горловине и низу платья. Осмотрев себя в рост и со всех сторон в большом зеркале, висящем в коридоре общаги, я осталась вполне довольна своим преображением.

В ресторане все чинно расселись за столиками, с интересом разглядывая друг друга в цивильной одежде и роскошной обстановке. Ребята пришли в костюмах, наглаженных рубашках и галстуках. Совсем еще недавно родные, как братья, Сашеньки, Володечки, Женюрочки и прочие, для которых «длинный рубль» оказался важнее дружбы, приступили к распитию крепких напитков, а вскоре раскрепостились и устремили взоры на сидящий рядом или напротив поистине прекрасный пол.

И тут я отвела душу! На их комплименты отвечала милыми, но колкими гадостями, отказывала, когда приглашали танцевать, смеялась от души, слушая их признания под хмельком, сыпавшиеся на меня с разных сторон, и не веря ни одному слову.

Я была в ударе! Даже те ребята-москвичи, которые не были моими ярыми воздыхателями в отряде, в ресторане стали всячески проявлять внимание — старались сесть ко мне как можно ближе, вместе сфотографироваться, а то и звали отойти в сторонку, чтобы поговорить наедине… Первая часть моего плана удалась. А потом я незаметно ускользнула, когда интерес ребят стал принимать уж совсем нездоровый характер, не только ко мне, Лёлику и Галке, но и к фонтану. Некоторые смельчаки начали развязывать галстуки, расстегивать пуговицы и скидывать ботинки с явным намерением охладиться. Именно в этот момент я покинула славных бойцов стройотряда «Смоленск-73», как и было задумано. Одинокая, но гордая, не спеша прошлась по Никольской улице до непривычно пустой и тихой Красной площади, полюбовалась рубиновой звездой и курантами на Спасской башне. Я шла через Александровский сад к метро под таинственный шелест деревьев, наслаждаясь приятной прохладой и очарованием ночи. Хотя женская месть удалась, но все же я почему-то ощущала легкую грусть…

Осталось одно важное дело — напечатать с Козиком фотографии. Я уже пообещала стройотрядовские фотографии родственникам, старым подружкам и новым — Галке и Лёлику, и, конечно, хотела иметь их сама на память о стройотряде. Мы договорились с Сашей в очередную субботу напечатать снимки в моей комнате. Он притащил все необходимое: увеличитель, реактивы, ванночки для растворов, фотобумагу и даже электроглянцеватель и молча делал все, что я просила относительно размера, количества и качества снимков. Я очень рассчитывала сделать все фотографии за один присест. Но это оказалось непростым испытанием. Саша неотрывно смотрел на меня, старался коснуться или придвинуться поближе, а что еще хуже — время от времени начинал тяжело, как-то по-звериному дышать. Жуть! Этот здоровенный парень казался мне в темноте раненым медведем, который вот-вот на меня набросится. Тогда я бежала на кухню, ставила чайник, пока он курил у открытого настежь окна, и потом отпаивала его чаем. После чаепития работа продолжалась снова. Всю ночь, до самого утра мы прямо-таки остервенело печатали снимки, почти не разговаривая. Когда забрезжил рассвет, узкий диван (он же кровать) был завален фотографиями.

— Ну вроде все, спасибо огромное, очень хочется спать, — облегченно сказала я.

Саша молча сгреб свою технику и вышел, а мне оставил настоящее богатство — подробный фоторепортаж с нашими юными фотомордочками, который позволил через много-много лет вспомнить далекие стройотрядовские события в подробностях. Огромное тебе спасибо, Саша!

На какое-то время я потеряла Козика из виду, а потом случайно узнала, что он не сдал зимнюю сессию, его отчислили из университета, а весной забрали в армию. Потом я получила от него письмо без марки из воинской части, с подробным отчетом о его солдатской жизни и фотографией — на меня смотрел незнакомый человек в военной гимнастерке с бритой головой и почему-то асимметричным лицом. Конечно, я огорчилась за него: «Весь осенний семестр, как водится у физиков, он играл в карты по ночам, или еще хуже — начал выпивать и, как вполне ожидаемый результат — пропуск занятий, хвосты по зачетам, завал сессии, а в итоге вылет на третьем курсе из университета, в который так трудно было поступить. Какая нелепость, какая слабость!» Под впечатлением своего внутреннего монолога я решительно порвала письмо и фото Саши. И вдруг вспомнила свою беду — неразделенную любовь, в груди опять защемило — Он все еще прочно оставался в моем сердце. Сколько же времени моя верность, совершенно Ему не нужная, о которой Он даже не подозревает, будет продолжаться — месяцы, годы?! Тогда мне казалось, что я могу ждать Его всю жизнь!

А письмо Козика так и осталось без ответа. Прости, Козик, ты не был мужчиной моей мечты…

Примечания

[1] Всесоюзные студенческие строительные отряды (ВССО) — временные добровольные трудовые коллективы, работающие в летние каникулы на различных объектах народного хозяйства Советского Союза. Важную роль в ССО играли церемония посвящения, специальная форма и символика. Стройотрядовская романтика породила множество песен и стихов. В 1991 г., после запрета КПСС и роспуска ВЛКСМ, центральный штаб ВССО прекратил свою деятельность.

[2] См. рассказ «Первая картошка» (https://7i.7iskusstv.com/y2024/nomer9/senchenko/).

[3] Командир стройотряда — главный распорядитель средств, а комиссар отвечал за «моральный дух коллектива в соответствии с социалистическими нормами».

[4] Романс «Верба-вербочка» из киноэпопеи «Неуловимые мстители» (слова Р. Рождественского, музыка Б. Мокроусова и Я. Френкеля).

[5] См. рассказ «Первая картошка» (https://7i.7iskusstv.com/y2024/nomer9/senchenko/).