Чисторуков уже информировал начальство, что по его оценкам возобновились среди деятелей культуры богемного толка запрещенные горисполкомом поцелуи и обнимания. Более того, участились случаи беременности и деторождения среди артистов балета, недопустимые особым решением Городского законодательного собрания от второго седьмого тридцать четвертого. Специальным указом был разрешен для балерин и танцовщиков только виртуальный секс, на специальных, доступных для контроля платформах.
НИ СЛОВА ОБ АМАТИ
ФАНТАСТИЧЕСКАЯ ПОВЕСТЬ
- Красный триангл
Это что — Третья Мировая?! Подползла незаметно свинья фиолетовая. С боками маслянистыми. С башкой в зеленую искру, как у майского жука — переливчатой, жуткой. Но ведь радость для глаз, этакое елочное украшение. Сущность абсолютно немая. Только глазом подмигивает. Левым. Быстро-быстро. Как будто передает что-то азбукой Морзе. Что она понимает? Колючка микробная. Которую не разглядишь. Харкотина розовая. Жар в спину. Кашель.
С ног до головы марлей обмотан, трубочки кислородные в носу, а на глазах козырек оптический, хитро устроенный вроде окуляра с диоптриями: вижу свою левую стопу с удлиненным вторым пальцем — «мортоновский случай»; еще вижу пятно на штукатурке, по форме — административное образование, но не очень большое. Ямало-Ненецкий округ, размытый голубыми проливами? В картографической проекции — кумачовый треугольник Ошалевича.
Жил-был такой живописец — беспредметник — бессребренник Ошалевич. Он стыдился своей фамилии, ее намеком на потерю всякого здравого смысла. Рисовал в отместку судьбе треугольники, произвольно их переворачивал, соединял и получались рубиновые остроконечные звезды.
Да он двигается этот красный триангл!!! Может клоп? Оптикой больничной до понятий географических увеличенный? Обычный постельный клоп! Cimex lectuarius. Зачесалась стопа. И тот самый второй длинный палец. Древние греки считали его признаком самовлюбленности.
Надо восстановить ход событий.
- Кашель на площади Добрых Правителей и Гуманных Законов
Было 5 марта 2035-го года. Понедельник. 11 утра. Тимофей Весновей по народному календарю. Я шел на репетицию в Театр Занимательной Оперы, где служу во вторых скрипках. К груди прижал футляр (на синей байке — мой зализанный немецкий брат, мой липовый Амати, смычок работы мастера Клошара, моток струн запасных, обмылок канифоли). Шел по Омоновскому бульвару, остановился на светофоре возле Свет-Владимирского сада. Лил дождь. Липкий, как сироп. Асфальт был скользкий. Из черных репродукторов неслись частушки. Пел их голос фистулистый, как бы детский:
«Мне миленок из Уханя
Обещал подарочек.
«Иль, курды-курдынус, Маня,
Или полушалочек?»
Гармошка наяривала зло. А ребячий голосок, проглотив смешинку, не унимался:
«Мой милёнок ходит в маске
Из-за злого вируса.
Я ж соскучилась по ласке,
С мылом вся помылася».
Я не удержался, крикнул в сторону репродукторов:
— Выключите эту похабень!
И упал на мокрый асфальт. Потерял равновесие от негодования. Футляр выпал.
Подбежали какие-то нелюди, одетые в белые халаты с завязками на спинах. Их было двое. Один, краснорожий, склонился надо мной так близко, что я почувствовал даже через маску его кислый перегар (водка, хлеб ржаной, котлета с чесноком):
— Частушки, вишь, ему не нравятся. Погоди, сейчас гвардейцы подоспеют, будет тебе Бранденбургский концерт!
Опять виной мой язык, самовлюбленность из-за второго пальца, о которой говорил Геродот!
Это было в январе: на собрании работников культуры нашего города докладчица — секретарь партячейки народного движения «За Русь святую», а в прошлом, прима-балерина цирка лилипутов Оксана Мандаринова произнесла: «в нынешних условиях эстетического и экономического кризиса, частушка — важнейшее из искусств». Она повторила уже то, что было сказано по телевизору, и частушки прочно вошли в нашу жизнь: лирические, патриотические, даже эротические — для подъема народонаселения, даже невротические — для усиления задумчивой грусти. А недавно был принят Государственной Думой, утвержден сенаторами и подписан Верховным «Закон о частушках». В обязанности каждого гражданина Российской Федерации отныне входило обязательное исполнение не меньше двенадцати частушек в день, перед каждым приемом пищи и перед сном, с громкостью не ниже «меццо-форте». Индивидуально и в ансамблях. Желательно под баян. Но можно и под гусли. Под гитару. Хотя бы А-капелла. Электронные банки выдавали охотно ссуды на покупку цимбал, балалаек и баянов.
— Куда ж вы несете меня, недруги? Мне в театр надо!
Я попытался разглядеть человеческое в другом санитаре. Но, нет! Та же болотная водянистость глаз.
— Дайте хоть скрипку забрать!
Положили футляр на живот.
Пока белые халаты управлялись с носилками, стихли громкоговорители, и над площадью разлетелось громовое:
— Лейб-гвардии Измайловский полк?
— Тут-ка, — ответил за всех бравый молодчик в черном мундире с красным кантом, его пуговицы и разлохматки-эполеты горели охряным золотом. Конь под ним — могучий и черный как ночь — перетаптывался и ловил губами липкий кисель дождя.
— Это репетиция парада? — просительно заговорил я с санитарами.
Но снова тот же проверочный голос заорал:
— Двуугольные фетровые шляпы наземь, галунной петлей вверх! Офицерские эшарпы через пле-чо!
До меня донесся топот ног и ржание лошадей.
— Придержите животных! Хор флотского экипажа готов? — взлетело над площадью снова.
И тут я узнал голос. Это был музыкальный руководитель театра и главный дирижер, Государственный лауреат первой степени, Владимир Олегович Гурков. Я ходил к нему на днях, просил прибавку к зарплате, на что он изрек:
— Я вам что Коган-Гарден? (Это он так шутил, ненавистник всего англо-семитского!) — Откуда деньги? Вот продадим новую оперу, тогда приходите.
Ну, конечно! Ведь сегодня генеральный прогон и съемка на площади Добрых Правителей и Гуманных Законов второго акта оперы «Разбудите Герцена», сочинение самого Гуркова. Я уже должен быть в мундире кавалергарда и с прической «а ля капуль». Мне хотелось рвать от отчаяния на себе волосы.
Санитары заметили мое смятение, наверно, почувствовали мою нервную дрожь.
— Что, касатик, боязно? — дыхнуло опять на меня кислым.
— Развяжите, — потребовал я. — У меня в боковом кармане пропуск. Я — оркестрант государственной службы Российской Федерации второго класса — Наум Артурович Литвак.
Нелюдь с водянистыми глазами развернула бумажку, зачем-то понюхала ее, как собака, взявшая след:
— А личный пароль?!
Собрал все силы, вытянул, как можно музыкальнее:
— Я играю на Амати,
У прохожих на виду.
Про Амати, ну и мать их,
Я им не скажу.
— Всё верно, — сверил с бумагой санитар. — Что ж сразу не пропел? А то мы тебя уже собирались в барак. Чи инфицированный ты, чи оппозиционер!
Мимо меня резвым галопом проскакал на кауром жеребце дирижер.
— Ваше музыкальное превосходительство, в — ааше…
Догонять его и о чем-то спрашивать было бессмысленно. Интуиция двигала в нужном направлении, пока не обволокла меня плотная солдатская масса из преображенцев, семеновцев, измайловцев, лейб-гренадеров:
— Где здесь вторые скрипки?
Меня окликнули:
— Ты еще не одет? Быстро в костюмерную, и чтоб букли хорошо напудрили! — это помощник дирижера заслуженный работник культуры Остодоев, играющий на парных тарелках.
Собрав волю в кулак и всю прыткость, что была в моих ногах, прибежал к брезентовой палатке, где раздавали исторические костюмы.
Там сидела старуха в сатиновом халате и с вязаньем. Все знали, что это мать Гуркова — Лариса Макаровна. Она была как будто из старого фильма про завод и развернутое социалистическое соревнование.
— Чито вам надо?
Она так и сказала «чито».
— Колет, медная каска с «голубем», — деловито начал я, — белый мундир и парадные лосины! Да там посмотрите, — взмахнул я в темноту примерочной. — Я вчера отложил. На букву «Эл». Литвак моя фамилия.
Бабка вынесла на вешалке что-то карнавальное.
Надел снежный мундир, разлинованный золотом пуговиц, каску с навершием, осмотрел себя в зеркало:
— А что? Красив! И, заметьте, талантлив! 49 лет — не возраст, опыта много, пальчики шустро бегают и какая кантилена! Гурков обещал похлопотать насчет заслуженного, если хорошо сыграю «Цыганку» Равеля в Клубе ветеранов войск связи.
Вдруг резко ощутил сзади какую-то непомерную тяжесть, как будто запрыгнул на спину мешок с картошкой чудовищного веса. Еле удержался на ногах.
— Белла! Опять эти твои шуточки!
На спину набросилась соседка по вторым скрипкам, третьему пульту Белла Мартыновна Пунгало, одетая в платье барышни наполеоновской эпохи — дама экзальтированная, жена олигарха из Автономного округа, от ее подмышек всегда пахло рассольником. Она сидела справа от пульта, так что на меня ложилась постоянная обязанность переворачивать ноты.
— Нюма! Ты разобрал ариозо Милорадовича?
— Не помню!
— Из второго акта. Гурков написал семь диезов в ключе, он что с дуба рухнул?
— Не волнуйся, разберусь. Смотри на меня.
— Ты добрый, Наумчик! Дай чмокну нежно в губки, пока никто не видит!
— Белла, не надо, прошу! Поправь маску, она съехала набок.
Из-за намордника с надписью «THE STRAD» лица скрипачки было не видно, но скорее всего Белла недовольно поджала носик и губки. В душе она не могла смириться с новым законом от седьмого ноль первого тридцать четвертого, отменившим все страстные засосы, а также дружеские и родственные поцелуи, относя их к разряду уголовно-наказуемого преступления. Минимум два года общественного презрения.
В одночасье площадь Добрых Правителей и Гуманных Законов охватила дрожь. Новость была неожиданная. У режиссера и дирижера возникла общая художественная идея: осуществить оперное восстание силами оркестра и хора. А значит, всем, кто принадлежал к пехоте, надо играть свою партию в пешем строю, а кавалеристам следовало взбираться на лошадей вместе со своими музыкальными инструментами.
Виолончелист Мин-Тай Чун, в миру — Яша Хаимов, женатый на китаянке и взявший ее фамилию, сказал, что не потащит своего «Санто-Серфино» на лошадиный круп.
— Совесть у них есть? Плевал я на их идеи! Пусть мне покажут, чем я должен придерживать коня, когда буду играть «соло»? У меня 12 тактов «стаккато», а если конь понесет?
Все знали, Яшу приглашал Брайтонский симфонический, но его останавливала только необходимость пластической операции. По контракту следовало не только по фамилии, но и внешне быть похожим на китайца. А Яша не знал, как на это отреагируют его бобруйские родственники. Уговаривал и меня двинуть в Брайтон. Обязательным условием для скрипачей был символический грим лица и рук в желтые или даже в шоколадные оттенки.
— Там профсоюз и за все капают доллары, — с нежностью к американскому прославленному оркестру сообщил он. — Наканифолил смычок — двадцать баксов в кассе, подтянул струны — еще сорок. Оплачивают каждую ноту, каждую паузу. Время репетиции вышло — шабаш, закрывай футляр.
Я тоже не представлял, как можно играть верхом на коне. Но потом все разъяснилось. Оказывается, управлять животными будут каскадеры-наездники, одетые в черный непроницаемый бархат, а мы — оркестранты, будем привязаны к ним специальными кушаками.
Яша Мин-Тай Чун все равно негодовал:
— Долой дирижера! Гурков — не Караян! Вся власть профсоюзам! Я влезу на коня только со страховым полисом в шесть миллионов долларов!
Щелкнула хлопушка. «Дуэт Рылеева и Пестеля, дубль один». Флейты продули нежное «тремоло», таинственно вступили скрипки, литаврист сделал свое «бух — бух».
На памятник Справедливости посыпался искусственный снег.
У Рылеева — Урумбекова — гордости театра — был сладкий итальянский тенор, у исполнителя партии Пестеля Чумбурадзе наоборот мохнатый, как шмель, баритон. Гурков, конечно, украл эту музыкальную тему из «Евгения Онегина», немного размешав ее Монтеверди и «Фаустом» Гуно, но в целом, если не обладать повышенной музыкальной грамотностью, звучало красиво. До тех пор, пока не закашлял Чумбурадзе. Вслед за ним стал без остановки харкать и кашлять Урумбеков. Может, нафталин на них так подействовал, высыпанный на памятник Справедливости, или дождь липкий? Но через десять минут кашлял уже весь хор, оркестр, операторы, осветители, кони всех мастей. Кашлял Гурков, Мин-Тай Чун, Белла Пунгало. Я закашлял. Вся площадь Добрых Правителей и Гуманных Законов была сплошной кашель.
А потом в небе пронеслись стрекозы-геликоптеры. Они заслонили солнце. Из вертолетов на площадь высыпались ромашки парашютистов в специальных защитных скафандрах. Со стороны площади Миролюбия и Нацгвардейского проспекта двинулись санитарные полки. Солдаты крутили руки и, помогая резиновыми палками и электрошокерами, набивали людьми машины с красными крестами и полумесяцами. Лошадей загоняли в специальные фуры. В считанные минуты площадь была очищена и помыта сильно-пахнущими санитарными средствами.
- Рекорды Гиннеса
Датский ныряльщик Стиг С. не дышал 22 минуты, плавая в общественном лондонском бассейне. Агент советской разведки по кличке Расторопный продержался под водой 25 минут в районе Бискайского залива, подвешивая мину к яхте саудовского шейха. Рекорд был вынужденным — координаты судна Расторопный получил неверные и 20 минут из 25-ти плавал, не дыша, в поисках объекта.
Житель Мавритании Гамаль И. смог прожить без воды почти трое суток. Агент Расторопный на верблюде Красный Каракум, питаясь лишь слюной и другими биологическими жидкостями двугорбого самца, почти неделю скитался по Судану, в условиях пустынной бури.
Австралийка Анна К. исполнила статическую трапецию на высоте 3159,25 м (10 365 футов) над побережьем Эшбертона (Новая Зеландия). Агента Расторопного во время завязавшейся драки выбросили из самолета «Боинг-737-800» компании «Волга-Волга», рейса «Бишкек-Самара», с высоты 4 тысячи метров (13123.36 футов). Но он надул на лету специальные рукава-крылья, навигаторы-уши, специальный клюв с мотором, присоединился к стае диких гусей и долетел вместе с ними до Воронежской области, где и доложил на конспиративной квартире о проделанной работе.
И вот сегодня, оглядываясь на героическое прошлое, уже не агент Расторопный, а генерал-лейтенант санитарных войск Владимир Ильич Чисторуков, снова призван на ответственную службу во имя Родины и готов на подвиги, чего бы это ни стоило тем, кто встретится ему на пути.
— Доложите обстановку, — связался он по скрипт-связи со своим заместителем, полковником Выдвиженским.
— Докладываю. Труппа Театра Занимательной Оперы, ее оркестр и хор, телевизионная бригада компании «Культурный город» во время репетиции и записи на площади Добрых Правителей и Гуманных Законов допустили нарушение санитарных норм: певцы были без надлежащих масок, не в пластиковых, как предписано, а в бальных перчатках, никто не соблюдал узаконенную властями дистанцию. В итоге произошел редкий случай одновременного коллективного кашля, опасного, по мнению сейсмологов в тектоническом отношении.
Все участники съемки задержаны и помещены в бараки от №117 до № 123 городского изолятора.
Чисторуков уже информировал начальство, что по его оценкам возобновились среди деятелей культуры богемного толка запрещенные горисполкомом поцелуи и обнимания. Более того, участились случаи беременности и деторождения среди артистов балета, недопустимые особым решением Городского законодательного собрания от второго седьмого тридцать четвертого. Специальным указом был разрешен для балерин и танцовщиков только виртуальный секс, на специальных, доступных для контроля платформах.
Но у Театра Занимательной Оперы был особый государственный статус. Все знали, что Гурков был личным другом Верховного, что он мог запросто позвонить ему на специальный номер с пятью нулями и тремя единицами, по айфону с золотым двуглавым гербом на крышке.
В молодые годы, задолго до того, как его назначили главным дирижером Занимательной Оперы, Владимир Олегович увлекался греко-римской борьбой. Он и в консерваторию поступил, как спортсмен-разрядник. Сцепившись руками с противником, и прижавшись к нему потным лбом, он думал не об удвоении в трехголосном контрапункте, а о том, какое бы «бра-руле» или «араш-жомбе кар» предпринять, как бы похитрее пробросить через бедро, а то и через плечо своего соперника. Он и поныне в фойе театра, отложив камышовую дирижерскую палочку, переодевшись из фрачной пары или концертной атласной туники и батистовых брюк в трико и мягкие борцовские кеды, мог показать духовикам приемы греко-римской классической борьбы. И одолевал в поединке даже валторниста Жимгало, а тот был силач неимоверный — на спор раскручивал валторну.
— Владимир Олегович, извините, что сорвали вам художественный процесс, но скажите, кто мог принести в театр эту заразу? — мягко начал расспрашивать главного капельмейстера генерал-лейтенант санитарных войск.
— Политически неблагонадежные. Струнников проверьте. И еще флейтистов! Может быть певцы, у них рот никогда не закрывается.
Чисторуков сделал пометку в рабочих бумагах.
Гурков же дальше развил мысль:
— Медно-духовые — эти из военных. Хоть слюны у них много и стряхивают её, куда попало, они моя опора в оркестре. Ударники тоже. А струнники спят и видят, как бы перебежать куда-нибудь в заграничный оркестр. У «деревянных» другой фокус: вздумали менять пол. Женщины трансформируются в мужчин, мужчины в женщин. И откуда деньги берут на подобные операции?! Ведь это недешево, наверно? В прошлом году, играющий на «пиколло» Ардабян, написал заявление, что отныне он не Сурен, а Лейла. А у этой Лейлы синий подбородок от бритья!
— Враг залез в наши души, — страдальчески произнес Чисторуков. — Уж я повидал этих трансвеститов в зарубежных командировках. Пока не прощупаешь, не поймешь «он» или «она».
- Побудительный залог, желательное наклонение
Закутавшись в кацавейку из чернобурых лис, играя бусами из индийских хризолитов, Белла Пунгало смотрела на разгоравшиеся дрова в печке 117-го барака городского изолятора и думала о своем, женском.
Муж сбросил на телефон «селфи» в шубе оленевода, в окружении ездовых собак, игриво воззвал:
— Ку-ку!
— Не обманешь, Дим Димыч, — мысленно обратилась она к супругу. — Знаю, на каких собаках ты там ездишь! Одних референток и переводчиц — целая стая!
Чтобы заглушить сердечную боль, Белла пожевала банан леопардовой зрелости, пригубила из кружки послеобеденного компота.
Жидкость была мутно-коричневая, с комками разложившихся сухофруктов и вкусом вареной резины.
— Послушайте, — обратилась жена олигарха к узбечке-санитарке, которая возила мокрой тряпкой по линолеуму, — я не могу заснуть без бокала мартини. Можете купить мне бутылку «ноль семь»? Я заплачу.
— Кто такой мартини? Женчина, не знай я такой лекарство. Горчичник знай, клизма, швабра, пурген, пирамидон, знай…
— Это вино итальянское, вермут, в магазинах есть, — Белла протянула 50-ти долларовую купюру. — Сдачу оставьте себе.
Санитарка поднесла к электрической лампочке 18-го президента США Улисса Гранта, бережно и, как будто желая его о чем-то спросить, перевернув банкноту на свет, посмотрела на здание Капитолия:
— Яхши!
Валторнист Жимгало, отгороженный от Беллы простыней с желтыми разводами, просунул сквозь занавеску два коротких, окутанных светлой шерстью пальца — меж ними была зажата тысячерублевая бумажка с Ярославскими историческими памятниками.
— Уважаемая, а мне водки. Самой обыкновенной. Недорогой. Можно на березовых почках. Можно на дубовых стружках. И чего-нибудь из закуски. Колбаски, селедочки.
— И мне, и мне, — посыпалось со всех сторон.
Кто-то заказал текилу, кто-то апельсиновый пунш. Бренди, виски, французский коньяк. Мин-Тай Чун соблазнил меня и тарелочника Остодоева попробовать на троих китайский высокоградусный первач — «байцзю».
Карман хозяйственного халата младшего медицинского работника городского изолятора Фархунды Азямовны Рамшидовой распух от записок.
Тенор Урумбеков на всякий случай обратился к санитарке с длинным монологом на хорезмском наречии.
Потом перевел остальным, сложа рупором ладони возле рта:
— Она все поняла, все заказы будут доставлены. У нее муж — водитель «Газели», он и привезет алкоголь и на закуску что-нибудь остренькое, а также манты и плов из узбекского ресторана «Самарканд».
Рудик Соколовский (первые скрипки, шестой пульт), отозвался на это предвкушение пира усеченной частушкой:
«Купите музыкантам мант
Из ресторана «Самарканд».
Рудик — острослов и человек известный в музыкальном мире. Когда-то в консерватории, он едва не выколол глаз смычком профессору и народному артисту Аскольду Тарасовичу Грум-Гржимайло.
Сам Аскольд Тарасович после того случая долго носил черный пиратский платок на глазу, а потом с повязки перешел на маску и трубку для подводного плавания.
Я тоже учился у Грума и помню те замечательные уроки, когда он в акваланге, как какой-нибудь Ив Кусто, бегал по классу с криком:
— Скрипичный хулиган. Негодяй на дрянных струнах. И это он называет переходами с позиции на позицию. Сволочь, не нюхавшая Бетховена. Вибрато — мастурбато. Дайте мне яду, чтоб я не слышал этой музыки.
Ругался на учеников профессор, сжимая во рту загубник от трубки и зло подмигивая в запотевшую маску. Однажды, когда Гржимайло особенно надорвался от крика и даже упал спиной на паркет, дрыгая при этом ногами, в консерваторию вызвали карету Скорой помощи, и она увезла Грума в дурдом, а его класс перешел к ассистенту Иволгину.
— Может частушку спеть? — предложил Чумбурадзе. — У меня есть свежая.
Баритон был заточен политически. Относил себя к анархо-синдикалистам. Частушка его, сочиненная в стиле рэпера Два Нуля Слэж Свобода, сулила ему как минимум две недели тюремной изоляции. Приспустив маску, он выдохнул:
ОМОН, комон!
Умеешь избивать,
Лицо спрятано.
Он —
глаза сквозь щелки, рука крепка.
Молодого отбутькаем
И старика.
— Господин Чумбурадзе, прекратите антирусскую агитацию, — вскрикнула из соседнего отсека комиссар театра арфистка Суходрук. — Сколько вам заплатили в Пентагоне за вашу песню?
— Мой голос не продается. Это ты Машка — продажная мочалка! Цена твоя как раньше в общаге, так и сейчас — «трешка»! Шкура вокзальная!
Политрук зарыдала. От обиды? От воспоминаний? А баритон продолжал:
ОМОН, комон!
Приказали устроить разгон?
Парни, огурец вам в рот,
Это ж российский ваш народ
Ваши сестры, матери,
Братья и отцы.
С ними вы такие удальцы?
Около минуты была академическая тишина, а затем глухие хлопки из-под одеял, как будто кто-то подбадривал себя шлепками. Понять, кто хлопал, было невозможно, но Суходрук записала в своем шифровальном блокноте: «Пятая колонна. Пододеяльные проявления недовольства».
Чумбурадзе за его политические манифесты давно уже должен был сидеть в казенном доме. Если б не премьера оперы «Разбудите Герцена» — масштабного музыкально-патриотического произведения Гуркова, взятого под личный контроль Верховным! Чумбурадзе пел в новой опере партию пламенного революционера Пестеля, а в репертуарном спектакле — «Вихри враждебные» (композитора и дважды орденоносца Мусоровского), партию Железного Феликса, и заменить его было некем. Такого шмелеподобного голоса, способного воспроизвести даже выстрелы из маузера, пожалуй, не было ни в одном музыкальном коллективе страны!
В ожидании банкета труппа и оркестр разбились по интересам: хористы играли в домино, хористки вязали и обсуждали кулинарные сайты. Несколько духовиков спорили, нужно ли переносить мавзолей в Ульяновск, для усиления туристической активности в городе. Или все-таки, как предлагала Дума, надо поставить мумию Ильича на колеса и возить ее по всей стране, а также в дружественные республики для патриотического воспитания населения.
Кто-то спал, кто-то напевал себе под нос.
Комиссар Суходрук взялась за разбор направленных ей заявлений.
«Довожу до вашего сведения, — писала флейтистка Сладкоглазова, — что руководитель и главный дирижер нашего театра, Государственный лауреат первой степени Владимир Олегович Гурков во время репетиций несколько раз тыкал в меня своей дирижерской палочкой и лукаво улыбался. Это и другое, о чем я сообщу лично, говорит о явном сексуальном подтексте данного лица в отношении ко мне, плохо обеспеченной матери-одиночки. Я знаю, что В.О. Гурков — человек небедный, и требую от него миллион евро в мелких купюрах. Иначе я сообщу о его действиях мировой музыкальной общественности». Подпись.
Возлежа на кровати с панцирным матрацем, в дубленке и в сапогах «с молниями», политрук допрашивала флейтистку:
— Симочка, вы тут пишете, что хотите сообщить что-то важное. Я вас слушаю.
— Товарищ Суходрук, у меня есть свидетели, но наш главный несколько раз, проходя мимо, коснулся меня своим фраком.
— Фраком? — вскинула остатки бровей комиссар.
— Именно фраком!
— Какой частью?
— Фалдами! И еще так на меня сально посмотрел.
— Скажите, а вы стали матерью-одиночкой от кого?
— Простите, но это к делу не относится. Гурков должен ответить за свои пошлые намеки. Или я буду обращаться в международную женскую правозащитную организацию!
Комиссар посмотрела куда-то вниз и в сторону, будто искала что-то на полу:
— Хорошо, ступайте. Я доложу Комитету по этике внебрачных отношений.
- В бункере у Верховного
Генерал-лейтенант санитарных войск Владимир Ильич Чисторуков, в шахтерской каске с двумя большими золотыми звездами на ней, специальной подземной вагонеткой был доставлен к Государственному Бункеру №1. Добираться пришлось в кромешной тьме. Лишь когда машинист вагонетки крикнул: «Прибыли, ваше генеральское высочество», Владимир Ильич включил фонарик на каске.
На рельсах уже стояла группка охранников в одинаковых зеленых бронежилетах. Накинув ему на голову мягкий мешок, генерала ввели в помещение вроде стеклянного аквариума, там сильно пахло духами.
Чисторуков знал, что это вовсе не духи, а специальное средство «Белая ночь», разработанное военными химиками для подавления воли. Понюхавший «Белой ночи» (техническое наименование БН-0099) становился абсолютно не способен на возражения, а только мог кивать, соглашаться, говорить «так точно», «целиком и полностью поддерживаю», «всесторонне одобряю». Единственным недостатком химпродукта было то, что он действовал только в течение короткого времени — максимум три часа после опыления. Хотя… Последние опыты на крысах вселяли надежду, что не за горами и отлаженное производство химиката длительного действия, и дальнейшее распыление его в подъездах жилых домов, в офисных зданиях, в учебных заведениях, на транспорте.
Освободившись от мешка, генерал на всякий случай нащупал зубами на воротнике ампулу антидота.
Вошел адъютант Верховного с лукавыми буравчиками вместо глаз и пучком усов под носом. Он был в белой кружевной наколке на соломенной голове:
— Что будете пить? Шампань «Дом Периньон»? Скотч «Гленфиддих» тридцать седьмого года? Коньяк «Наполеон»? Водку «Иван Третий»?
Чисторуков знал правила игры. Каждого, кто приходил к Верховному, проверяли на лояльность. Это был визит к Минотавру. Эдипово испытание на сообразительность. Заказываешь виски? Подвержен влиянию Запада! Предпочитаешь водку? Может ты и патриот? А может алкаш? Выбирать надо правильно. Доверенные люди знали, что винный завод в Геледжике принадлежал подруге Верховного — цирковой наезднице О’Лялямовой.
— Пожалуй, бокальчик каберне «Царица ночи», — генерал полез за кошельком.
Адъютант похвалил:
— Хороший выбор! С вас двадцать тысяч рублей!
— Ни хрена себе! — изумился про себя Чисторуков.
Адъютант привез на коляске кубок серебряный с двуглавым орлом и бутылку зеленого стекла с портретом акробатки на лошади.
—Сыру из молока туапсинских овец на закуску? Овечки с вольного пастбища.
— Спасибо, это лишнее! Скажите, а товарищ Иванов скоро освободится?
«Товарищ Иванов» — так в бункере называли Верховного. Настоящую фамилию его уже все забыли. А Иванов — это демократично, вполне по-народному.
— Ждите. Можете пока искупаться в цветомузыкальном фонтане с русалками. Прейскурант сегодня льготный. Но предупреждаю, русалок за ласты не хватать! Они этого не любят — бьют как скаты электрическим разрядом. Можете с охранниками в прятки поиграть — это бесплатно, но не советую.
— Я лучше подожду здесь, — сказал Чисторуков. — Вздремну или газетку почитаю. Вот, вижу у вас свежий номер моей любимой «Туды.ру».
Генерал раскрыл газету.
Жирным шрифтом было сообщение от вашингтонского корреспондента о нашествии зеленых бесенят на поля Ставропольского края. Как писала газета, бесенята прошли полный курс в военной академии Вест-Пойнт и обучены сжирать посевы зерновых, чтобы вызвать тем самым голод, зависимость от иноземных поставок пшеницы и дальнейшее недовольство граждан. На борьбу с новой вашингтонской напастью первым бросился известный общественный и культурный деятель Степан Сергеевич Подползуд. В своем интернет-блоге он бросил вызов мерзким тварям «мэйд ин юэсэй» и заодно рекламировал воздушно-пенный огнетушитель ОВП-100.
Под рубрикой «контрики» был опубликован фоторепортаж о том, как забирали последний электрический кипятильник в обществе «Прав потребителей».
Чисторуков откинулся в кресле и с удовлетворением подумал:
— Не оскудела патриотами земля русичей!
Пригубил вина.
Русалки из цветомузыкального фонтана призывно манили ластами:
— Военный, не желаете развлечься?
И вдруг — сначала затемнение, как будто пробку выбило, затем — величавая мощь государственного гимна (со словами). И наконец. По красной, горящей разноцветными огоньками дорожке спускается Он — Верховный в бархатном кителе, плисовых галифе и в мягких козловых сапожках.
Точнее, это был не сам он, как собрание уникальных генов, атомов и молекул, это было его объемное видеоизображение в полный рост. И голос потусторонний, как бывает у шпрехтшталмейстеров перед объявлением номера с дрессированными хищниками, под барабанную дробь воскликнул: «Верховный и Вечный правитель России»!
— А я тебя знаю! — миролюбиво сказал Верховный. — Ты — главный санитарный генерал, а раньше ходил «в наружке» и был ловким в «прослушке», а звали тебя — Расторопный, а до того еще — Натоптыш. Мне о тебе всё известно: какой бритвой бреешься, как спину себе намыливаешь, сколько раз встаешь в туалет ночью. А ты, дружок, провинился! — Верховный укоризненно погрозил пальцем с большим рубином.
Генерала прошиб пот.
— Частушки не всегда допеваешь до конца. Поёшь их без чувств, тихо. А у нас видеорегистрация.
— Прости, батюшка, — бросился на колени Чисторуков. — Нет у меня способностей к пению.
— А ты постарайся!
— Буду стараться. Уроки специальные возьму. Вот вам крест, буду стараться, — генерал размашисто перекрестился.
— Хорошо, вставай уж, нечего на пузе-то ползать! Что так разнервничался? Я тебя по другому поводу позвал. Доложи, что там с театром моим занимательным происходит? Почему ютуберы вражнины трубят о какой-то новой инфекции, которую мы вроде скрываем. Кто гадость сию наслал?
— Бацилла инопланетная, — убедительно произнес Чисторуков. — Изготовлена в лаборатории космических пришельцев-человекоподобных тварей. В какой части Галактики пока сказать не могу — уточняем!
— А в чем смысл-то? — по возможности широко раскрыл глаза Верховный и дробно рассмеялся.
— По данным разведки, на площади Добрых Правителей и Гуманных Законов произошел испытательный, проверочный залп. Окончательная цель инфекции — губительная. Кашлем все не закончится. Зараженный начнет правду-матку из себя выплескивать!
— И все? Ну, напугали инопланетные чудики! — иронически воздел руки Единственный. (Генерал успел заметить, что на каждой руке Верховного было по трое часов). — Амитал-натрий в вену, кофеек с лизергиновой кислотой и жди пока «расколется»? Мы про такую «сыворотку правды» еще лет сорок как слышали от старших по званию товарищей! А для чего у нас пропагандисты пламенные, Дума послушная, судьи карманные, нацгвардия и ОМОН, тюрьмы, наконец?!
— Всё это так! — согласился генерал. — Но микробина разит без разбору. Маски и резиновые перчатки не помогают. Все зараженные говорят только правду. Иначе — кашляют. Абсолютно все.
— Как, и я? — покачнулось видеоизображение.
— Все!
Верховный сжал голову руками, так он делал всегда, когда хотел освежить работу мысли:
— И как мы симметрично ответим? Где ученые? Почему не работают на опережение? Академик Бармалеев в курсе? Почему нет до сих пор вакцины?
— Ученые обещают вакцину в лучшем случае через два года.
— Два года! Все будут молоть, что ни попадя? Это — архипреступно! — хозяин бункера почему-то перешел на ленинский стиль.
Возникла нелепая пауза. Стало слышно, как плещутся русалки в фонтане.
Наконец, Верховный спросил:
— А что с этой оперной бандой делать? Где они, кстати?
Генерал-лейтенант любил конкретику, все эти теоретические гипотезы и обоснования были ему не по душе:
— В санитарном изоляторе. Заказали еду и алкогольные напитки нашему агенту капитану Рамшидовой, рабочий псевдоним — «Тетушка Фархунда».
— И?
—Будем их немножко подтравливать через алкоголь, проверим разные реагенты.
— Главное — найдите космических тварей, которые затеяли такое! В бюджете не ограничиваю, но, если лишку хватишь, не по чину станешь красть, больно спрошу. Так и знай!
Верховный закатал рукава и прошелся взглядом сразу по всем часам на обеих руках:
—Мне пора!
И ускользнул тоненькой дымкой, как джинн из старой сказки.
- Плотину прорвало
Как известно, китайцы изобрели компас, порох, бумагу и книгопечатание. Но не только! Во времена правления династии Хань (примерно, за двести лет до нашей эры), придворный евнух Дзен Ду, экспериментируя с дистиллятами, сочинил напиток, от которого хотелось стрекотать кузнечиком на красном цветке, летать орлом над холмами, превратиться в дракона или в фарфоровую вазу с зооморфным азиатским орнаментом. Позднее напитку дали название байцзю, то есть «белый спирт». Из пропаренного и разворошенного вилами на траве зерна жидкость после различных манипуляций и многолетней выдержки приобретала крепкий градус, становилась средой обитания для многочисленных колоний дрожжей, бактерий и плесневых грибков. А потом появлялся этот незабываемый янтарный цвет. И вкус — солнца и мечты.
А выпили-то мы совсем по чуть-чуть, максимум грамм по сто, когда Мин-Тай Чун выпорхнул из-за общего, украшенного деликатесами стола, с криком: «Вот я вам покажу!», и после короткого менуэта на больничном линолеуме, стал делать «гранд жете», то есть прыгать в шпагате, как Пьеро в балете «Фея кукол». Этот спектакль когда-то ставился у нас в театре.
Глядя на Яшу, призывно выбрасывающего ноги и монотонно бубня что-то вроде мантры, нас с Остодоевым тоже позвала какая-то неведомая труба. И мы сначала сплелись в элегантной хореографии «на троих», потом, взявшись за руки, как на картине Матисса «Танец», обошли изломанным хороводом несколько раз банкетный стол.
Все пришли в неописуемый восторг. Нам стоя аплодировали несколько минут подряд. Нас качали на руках, нам орали в уши: «грандиозно!». Белла Пунгало тайно лизнула меня в губы своим розовым напряженным языком:
— Ты — талант, Нюма! Морис Бежар! Эрнест Нургали!
Гурков обещал включить танец в первый акт своей оперы, в сцену «на балу», гарантируя оплату авторских и постановочных.
— Налейте мне полную кружку рома, — главный посмотрел в сторону, где сидели верные его клевреты из тромбонистов.
Это было тем более удивительно, что он раньше кроме безалкогольного напитка «Персик» ничего не употреблял, берег себя для большого спорта.
— Вова, чито ты?!
Это Гуркова-мать бросила сыну нравоучительную реплику.
Но он языком дирижерского жеста показал, чтоб все заткнулись.
— Я хочу сказать что-то важное! — Гурков без прежней нахальной нотки, а как-то жалостливо посмотрел на всех, мускулы шеи его сдулись, глаза перестали озорно блестеть, всем видом он показывал неуверенность, и готов был, кажется, разрыдаться.
— Граждане оркестранты, язык не слушается меня, кто-то сидящий внутри, говорит вместо. — Гурков сорвал с себя маску, закрыл могучей борцовской пятерней себе рот, и, коверкая артикуляцию, тихо произнес:
— Я — никчемная бездарь!
От неожиданности сотрапезники уткнулись, кто в тарелки, кто в рюмки или в столовые приборы, никто не знал, как реагировать на подобное признание. Может, это главный — хитрый змей так проверяет их на верность?! Но Гурков продолжал:
— А какой я дирижер?! Я даже ноты в скрипичном ключе выше пятой линейки не знаю. Когда их проходили, я боролся на юношеских соревнованиях в Махачкале.
Главный принялся хлестать себя по щекам:
— Вот мне, вот мне!
Ситуация выходила из-под контроля. Спасать положение бросился наш концертмейстер Семен Семенович Румбин, делегат последнего съезда КПСС и лауреат второй по значимости Государственной премии.
— Владимир Олегович, родненький, — он собирался сказать дирижеру что-то приятное, ободряющее, но неожиданно рубанул:
— Да и композитор вы, если честно, дрянь. Взять вашу последнюю оперу «Разбудите Герцена». Что-то от Сен-Санса, что-то от Берлиоза. Воруете все, что плохо лежит.
— Только паузы собственные! — смешливо выкрикнул Рудик Соколовский.
Гурков наколол вилкой маринованный грибок:
— Говорите, люди! Не держите в себе правду!
Румбин подергал себя за старческую щеку, как будто проверяя качество бритья:
— А я, думаете, лучше? Мне скоро семьдесят, гнать меня пора из «первых скрипок». Где полетный звук? Инструмент дома месяцами не беру, могу и пукнуть во время оперы.
— Точно! До шестого пульта долетает! — сардонически заметил Рудик.
Контрабасист Шмармухер стал наливать дамам:
— Плохой-хороший, старый — какая разница? Давайте лучше чебурдыкнем!
Все вздрогнули, потому что раздался вопль отчаяния:
— Нет! Я сначала извергну. У меня всё рвется внутри, какая-то лягушка пытается из меня выпрыгнуть.
Рудик Соколовский — острослов и затейник. Вот от кого уж не ожидали сотрясающихся плеч и шекспировских монологов.
— Шулер я! Никакой я не виртуоз с хрустальными флажолетами и с пиццикато левой рукой! Я — карточный аферист, — признался Рудольф и начал, словно Дэвид Копперфильд, вытягивать из карманов на невидимой ниточке королей, валетов, дам и тузов всех мастей.
Оркестровые картежники, а их было немало, ответили матом и угрозами.
— Ах, ты — гнида! — попытался прорваться к Рудику Шмармухер. — Это так, значит, тебе карта прет. Год будешь таскать за мной контрабас! Всё вернешь до копеечки и с процентом! А не отдашь, — у Шмармухера глаза налились кровью, — закажу тебя однокласснику своему Митьке Расписухе, он в котлетной работает, у них там промышленная мясорубка.
Пока все домысливали, как будет выглядеть казнь Рудика по замыслу Шмармухера, возмутилась Белла Пунгало:
— Как вы можете так цинично об этом говорить. Ведь он же ваш коллега, пусть запутался, оступился, но мы все должны нести гармонию и радость в жизнь. А кстати… Ваш дружок со стороны заказы принимает? Мне мужа-изменника…
Последняя фраза Беллы утонула в страшном звоне и грохоте. Как будто Царь Колокол проснулся, плотно притер к себе отвалившийся кусок и давай набатом греметь. То арфистка и комиссар театра Мария Суходрук била зимними сапогами по линолеуму и вилкой по бутылке «Смирновской».
— Тише! Дайте мне сказать. После ваших речей, товарищи. Хотя, я вам и не товарищ, а свинья. Но не могу молчать! Не могу поступиться принципами! Я — конченая тварь. Расскажу вам свою жизненную историю.
Все замолкли. Даже Чумбурадзе, забыв прежние обиды, с интересом начал рассматривать комиссара.
— Мне было двадцать лет, — начала Мария. — Я любила одного студента — виброфониста из Югославии. Но однажды меня вызвали в деканат консерватории, там сидел какой-то лысый дядя в очках. Он на меня накинулся: «Шлюха, мало тебе советских парней, с иностранцами спишь?!». А я отвечаю: «У нас любовь, мы поженимся, он меня в Загреб заберет». «Шиш тебе, а не Загреб», — ответил дядя. «Теперь раз в месяц будешь к нам приходить и все рассказывать. А иначе из консерватории турнем, и поедешь домой в свою деревню Кукукино с «волчьим билетом». Подписала я их бумажку. Через пять лет они мне, правда, комнату выделили светлую, с окном, у вокзала. И вот уж кончилась Советская власть, кончилась либеральная, на дворе капитализм русский расцвел и уж хочет отцвести, а я одна-одинешенька в светлой комнате у вокзала и все закладываю и закладываю. Закладываю и закладываю! Каждую неделю пишу доносы на вас, товарищи вы мои — не товарищи!
Суходрук с всклокоченными как у Медеи волосами, закрыв лицо, побежала в дамский туалет.
И после началось такое. Как будто в воздухе затаилась где-то химическая молекула коллективной совести. Пошли, кто во что горазд. У каждого нашлось что-то позорное, сверлящее мозг, в чем ему захотелось признаться.
Урумбеков, например, воровал в магазине: то упаковку колбасы стащит, то масла кусок или сыру. Когда ловили, говорил, что ошибся или деньги совал охраннику.
Жимгало часто видел себя во сне женщиной, причем абсолютно голой и принимающей различные непристойные позы.
Заслуженный работник культуры, парный тарелочник Остодоев вспомнил, что отжилил квартиру у тети, а саму тетю за взятку поместил в нервно-психиатрический интернат.
Сима Сладкоглазова опустилась на колени перед Гурковым, как перед иконой, и вымаливала прощение:
— Прости, учитель! Возвела я напраслину на тебя. Не соблазнял ты меня своей дирижерской палочкой. Выдумала я это все, чтобы денег срубить на жизнь свою бестолковую.
Меня тоже подмывало сознаться, что Амати мой ненастоящий! Что это безвестный тирольский мастер XVIII века, а «этикет» липовый. Да, и где ж мне взять настоящего Амати со струнами из воловьих жил?!
Прервала мои откровения санитарка Фархунда с мантами:
— Ёкимли иштаха! Приятного аппетита!
И все, обжигаясь, стали запихивать в себя горячие кусочки мяса в тесте, приготовленные на пару.
- Медицинский обход
— Ну, как самочувствие, больной? Кашель проходит? Как со стулом? Аппетит?
Я открыл глаза. Надо мной склонился Чисторуков, одетый в белый халат и докторскую шапочку с красным крестиком. На шее его висел стетоскоп. Чуть в сторонке стоял Верховный — тоже в халате и с зеркальцем отоларинголога на голове.
От неожиданности я нервно зашептал, во рту моём горели угли слов:
— Агент Расторопный. Он же Натоптыш. Он же генерал-лейтенант санитарных войск. Что вам надо от меня? И вы — Верховный, зачем вы покинули бункер? Оставьте меня! Зачем вы меня обижаете?!
— Еще бредит, — Чисторуков сказал в никуда и больно прижал пальцами мой пульс. —Тридцать шесть, тридцать семь, тридцать восемь. Потом приставил стетоскоп к груди. — Я ваш лечащий врач. А со мной наш главврач, заслуженный доктор «ухо-горло-нос» Иванов Иван Иванович.
Верховный дробно рассмеялся:
— Вот, что происходит, больной, когда отказываетесь от своевременной вакцинации.
— О чем вы? — в замешательстве я готов был натянуть на себя одеяло.
Чисторуков прижал мне язык палочкой от эскимо и заглянул в зев. Оттянул веки:
— Вы, наверно, не помните, но 5 марта 2035 года в вашем театре делали плановую прививку вакциной «Белая ночь». А вы убежали. По дороге споткнулись. Упали. Вас схватили санитары. Вы бредили. Вас привезли к нам.
— И что было дальше? — ужас от ожидания чего-то страшного, что бывает при амнезии, охватил меня.
— Вы говорили про картину из рубиновых треугольников, про волшебный китайский напиток, про какую-то скрипку, потом начали танцевать, повлекли за собой в танце медсестер и нянечек. Пели частушки, хлопали себя по животу. Пришлось вам ввести успокоительное вместе с вакциной.
Главврач фыркнул в рукав и щелкнул пальцами:
— Поймите, государственный театр готовится к важной премьере, скоро у вас гастроли в Нур-Султан, а вы устроили такое — подводите коллектив.
Чисторуков с Главным ушли. А я снова провалился в сон.
Очнулся от звуков, как будто дельфины разговаривали между собой. Это санитарка — тетушка Фархунда — возила тряпкой по мокрому линолеуму.
— Проснулся танцор? Салам алейкум! Я тебя сейчас теплым покормлю. Манты, плов будешь кушать? От вашего банкета остались!
