СЕМЬ ИСКУССТВ

В обломках древних галактик, в кометах, метеоритах,
в потоках межзвездной пыли — а что мы делаем здесь?
С летящим пространством и временем мы связаны только ритмом,
маленькое, но чудо. Или странная честь.

Юрий Михайлик

ВО ВРЕМЕНИ СВОЕМ КАК ТОЧКА В ЯНТАРЕ

ххх
Я, конечно, неправ. Да и ты неправ. И никто не прав.
По реке Енисей днем и ночью идет молевой сплав.

И тела деревьев плывут, покачиваясь на мелкой волне,
мимо темной тайги, шелестящей над берегом в тишине.

Это снится мне, это мнится мне наяву,
как плывут их тела, плывут облака, да и я плыву.

И никто — ни один из нас — вроде не виноват,
что убитые сосны несет в океан, в ледовитый ад,

в сизый паковый лед, стерегущий свои моря.
где за дальными льдами лесовозы стоят не зря.

Там стальные крючья, адский конвейер, доходнейшая из статей.
Эти крючья ловят деревья почище любых чертей.

А мореное дерево — веселейшая из облав…
По реке Енисей идет молевой сплав.

Мне все чудится — сбудется презрительный этот расчет —
лет за тридцать забудется. И будущий лес подрастет.

ххх
Олененок в карстовой пещере — камнем в камне поперек стены,
как приговоренный к высшей мере темноты, забвенья, тишины.
В позднем ледяном палеолите сорок тысяч лет тому назад,
мастера забвенья, сохраните осторожный и тревожный взгляд,
там, куда бессмертью не пробиться, в непролазном гибельном углу
олененка дерзкое копытце пробует холодную скалу.
Может быть, не в Лувре, и не в Прадо, не в сиянье славы, не в тщете,
все же есть у гения награда — под землей, на камне, в темноте.

ххх
А если и впрямь очнуться волной —
строкой среди равных строк, —
блеснув и плеснув морской сединой
на ржавый крутой песок,
на стыках границ в разводах страниц —
чужая струнная весть,
и красные клювы внезапных птиц
не в силах ее прочесть.
Морская трава, подсохшая прядь,
ракушечный бред стиха,
по струйке, по ниточке разобрать —
там легких пеплов труха,
погибших медуз распад голубой,
забытой любви слова,
где над тобой и перед тобой
смыкается синева.

ххх
А когда из моря вдали растут
серебряные цветы,
им, быть может, вовсе не место тут,
но это идут киты.

Потому что июнь, предчувствие тьмы
ощутимо в любом углу,
а в местах, где июнь — начало зимы,
следует плыть к теплу.

Вот они и движутся пред тобой —
и темна спина, как волна,
вот они качаются как прибой,
высота и вновь глубина.

Вот они поют, уходя от беды,
каждый выдох свой наделя
мимолетным блеском живой воды,
россыпью хрусталя.

ххх
Что остается — грезить о былом
да греть ладони над погасшей славой…
Но старый тектонический разлом
вдруг содрогнется, наполняясь лавой,
и за ночь вырастают острова,
меняя океанские теченья,
и в словари ушедшие слова
приобретают новые значенья.
Все плавится, все платится сполна,
вода темна, непостижимы речи,
и на песке вливается волна
в глубокие следы нечеловечьи.

Памяти Клавдии Шульженко

Слабеньким, молодым голосом — ла-ла-ла…
Но остальное — дым, пепел, беда, зола,
но остальное — смерть, голод, война, зима…
Выдержать. Дотерпеть. И не сойти с ума.

Простенькие слова. Музычка нехитра.
Не оттого ль смогла выстоять до утра?
Не потому ль во мгле теплится, одинок,
на ледяной земле крохотный огонек?

Вот он еще дрожит, не обучая петь,
но обещая жить. Выдержать. Дотерпеть.

ххх
Небо темной тревоги, небо тайного непокоя,
иллюзион созвездий, где рука жонглера крепка.
Вероятно, эти ребята знают нечто такое,
что предоставляет им право подмигивать свысока.

В обломках древних галактик, в кометах, метеоритах,
в потоках межзвездной пыли — а что мы делаем здесь?
С летящим пространством и временем мы связаны только ритмом,
маленькое, но чудо. Или странная честь.

Хотя у надменной вселенной свои загадки и игры,
чьи распорядки и правила нам не разрешены,
но все-таки нас, что ни полночь, пронзают звездные иглы,
мы пленники тех же ритмов, мы — дети любви и волны.

«Пусть вьюги заиграют и пепел унесут…»
Давид Самойлов

Во времени своем как точка в янтаре,
как строчка в отрывном стенном календаре,
но за рекою Стикс, с монеткою во рту, —
спросите у меня — я море предпочту.

Там ветер над волной, теченья в глубине,
там сизый пепел мой качнется на волне,
волна своим крылом пригонит влажный ком
под мшистый волнолом — медузам на прокорм.

Под донышком небес над головой морей
едва заметен срез закатных янтарей
Как поздний блеск любви — его лучи легли
на паруса вдали, на небеса вдали.

Осенний шторм сорвет последнюю печать
и станет кислород над берегом качать,
а под шальной прибой не все ли мне равно —
монеткою на дно, дымком в твое окно…

ххх

Сигнальный знак, упрек, цветок в чужой руке,
он вспыхнет между строк в безводье, на песке,
пустынный суккулент, всю эту сушь прости,
чтоб вспыхнуть под рассвет, возникнуть, расцвести.

Окликни, позови, пока рассвет багров,
закон второй любви внезапен и суров.
Плоды его горьки, цветенья коротки.
Закон второй строки — шуршащие пески.