СЕМЬ ИСКУССТВ

К осени 41-го Британия была далеко впереди своих американских коллег в урановых исследованиях. Они (американцы) предложили объединить усилия в единую программу. Черчилль распорядился воздержаться от полного слияния и ограничиться лишь обменом информации. Через год, летом 42-го, ситуация коренным образом изменилась. Прежде всего, изменения коснулись Америки. 7 декабря 1941 года японские войска неожиданно атаковали Перл Харбор. США вступили в войну.

Игорь Страковский, Михаил А. Шифман

.        

ЗАБЫТЫЕ ИМЕНА РОССИИ

(окончание. Начало в № 10/2025 и сл.)

ЧАСТЬ II

Послесловие

Наше повествование о Георгии Михайловиче Волкове в основном закончено. Он был одним из пионеров квантовой эры, предсказал нейтронные звезды-пульсары в 1939 году и внес значительный вклад в развитие атомной энергетики. Его жизнь была вплетена в сумасшедший и жестокий ХХ век, практически с начала и до конца. Его роль в Манхэттенском проекте еще не вполне осознана. В основном тексте нам не хотелось уклоняться в сторону от жизнеописания Георгия Михайловича. Многие сюжеты, которые, как нам кажется, были бы интересны читателю, мы упомянули лишь мимоходом. В этом разделе мы хотели бы рассказать подробнее о некоторых из них.

Российская империя в Манхэттенском проекте[1] (Девисон и Коварский в описании Евгении Пайерлс)

В один прекрасный день в нашем доме появился Борис Девисон, которого Руди пригласил на интервью. Борис окончил математический факультет ЛГУ в одно время со мной.

Его дед, английский инженер, еще в XIX веке приехал в Россию, сохранив британское подданство. По какой-то странной причине чистки не коснулись Бориса, однако в 1938 году его вызвали в НКВД и предложили сдать британский паспорт. Он отказался, его выслали.

Девисон был низкого роста, в помятой одежде, робко озирался по сторонам. Он был очень вежлив и говорил по-русски лучше, чем по-английски. Для проверки его способностей Руди предложил ему решить интегральное уравнение и прислать ответ через неделю. Письмо от Девисона пришло на следующий день. Оно содержало подробное решение уравнения и приписку:

«Дорогой профессор Пайерлс! Хотя я и не знаю точно, над чем вы работаете, но я заранее согласен на любое предложение».

Не прошло и двух месяцев, как Руди убедился в способностях Бориса и глубине его математической подготовки. Как всегда по вечерам, обсуждая со мной дневные дела, Руди коснулся Девисона.

— Знаешь почему на нем такая убогая одежда? После приезда из СССР он провел пол-года или год в туберкулёзном санатории. Когда подошло время выписки, одежду, в которой он приехал, найти не смогли, и ему собрали с миру по нитке. Я пришел к выводу, что зарплата, которую мы ему предложили, не соответствует его квалификации, и предложил ему повысить ее хотя бы на 30%. И ты знаешь, что он ответил? «Профессор Пайерлс, я как раз собирался предложить вам понизить мою зарплату, потому что, мне кажется, мой вклад в общую работу не стоит того, что вы мне платите.» Женечка, помоги мне переубедить его.

Общими усилиями мы убедили Девисона согласиться на повышение зарплаты, в связи с чем я решила купить ему новую одежду. Проблема была не только в деньгах. Одежда, как и еда, продавалась по талонам. Тех талонов, что у него скопилось, не хватало на полную смену гардероба. Так что пришлось одолжить ему наши талоны. «Теперь значительно лучше,» — решила я, критически оглядев Девисона после похода в магазин.

То, что было вполне приемлемо для Англии военного времени, вызвало недоуменные взгляды коллег в Монреальской лаборатории, куда он вскоре перебрался. Про него сложили анекдот, что по дороге через Атлантический океан его пароход торпедировали немцы. Борис спасся, проплыв весь оставшийся путь кролем в одежде.

Три года спустя мы снова встретились с Борисом в Лос-Аламосе.

К этому времени научный персонал «Tube Alloys» вырос до 30 человек. Люди работали по 60 часов в неделю и больше. «Нельзя допустить, чтобы европейская цивилизация была отброшена на тысячу лет назад,» — так, или примерно так, думал каждый. У некоторых были личные мотивы ненавидеть Гитлера — их близкие погибли в лагерях смерти. Но мысль о крахе цивилизации, неизбежной в случае победы Третьего Рейха, все же была главной. Мы — одна большая семья…

Впрочем, как в каждой большой семье, не обходилось без ссор. Все началось с того, что осенью пошли слухи о переводе группы фон Халбана из Кембриджа в Америку. Фон Халбан занимался медленными нейтронами, так же, как и Ферми в Чикаго, и ему хотелось работать поближе к Ферми и к американским ресурсам, несравненно более богатым, чем те, которыми располагал Кембридж. Этот план ему удалось осуществить лишь частично. Вы спросите меня, почему? Лучший ответ на этот вопрос дал Руди в одной из заметок, опубликованной уже после смерти Ганса.

Ганс фон Халбан был сильной личностью. Если какую-то цель он считал важной, то рвался к ней любой ценой, сметая препятствия на пути. Говорили, что, если он стоял перед выбором — быстрота или точность полученных результатов, — Ганс выбирал первое. В предвоенные годы фон Халбан и члены его группы взяли за правило патентовать каждое свое достижение в урановой физике на зачаточной стадии. Даже после побега Ганса в Англию, после начала его работы в Кембридже, он придерживался той же практики. Ганс был мужчиной большого очарования. Он заботился о своих аспирантах. При этом он всем объяснял, что именно он—начальник и все его указания должны выполняться неукоснительно.

Лев Коварский был полной противоположностью. Он родился в Петербурге, в семье провизора и певицы. В 1918 году, когда ему исполнилось 11, отец увез его в Вильно. В 16 лет Лев уехал учиться химии в университет Гента, откуда скоро перебрался во Францию. Внешне он походил на большого медведя, говорил с сильным русским акцентом, думал медленно, но основательно. Он не успокаивался, пока каждая, даже самая мелкая деталь в его работе, не была проверена, понята и обоснована. Фон Халбан никогда не брал его с собой во «внешний мир» — на конференции, научные обсуждения или коммерческие переговоры — так что все, кто не знал Льва лично, считали его, в лучшем случае, ассистентом. На их совместные работы ссылались как «Фон Халбан и другие», хотя на самом деле его вклад был сравним с вкладом фон Халбана, а зачастую превосходил его. Лев, выросший в небогатой семье в чрезвычайных обстоятельствах, был скуповат; ему трудно было расставаться даже с небольшими суммами денег.

Теперь представьте себе фон Халбана на переговорах в Чикаго. Он хотел привезти с собой всю группу, сравнимую по количеству с группой Ферми. Американцев раздражало его начальственное поведение. А уж о взятых им во Франции «урановых» патентах и говорить нечего, тут они были просто в ярости. Секретная служба заявила, что не в состоянии проверить всех членов группы фон Халбана. Кроме того, это было время охлаждения англо-американских отношений в области военных исследований. Короче говоря, максимум, что предложил Гансу Артур Комптон — работа в университете Чикаго в составе группы Ферми. Кроме него Комптон был готов взять еще одного из сотрудников, по выбору фон Халбана. Ганс категорически отказался.

Вернувшись в Кэмбридж, Ганс выдвинул другой план: вместо Чикаго, перевести его группу в Канаду. Лорд Эйкерс поддержал его предложение. Действительно, группа разрослась — 10 научных сотрудников! — и ей было тесно в Кембридже. Кроме того, фон Халбан пообещал Эйкерсу после войны передать все свои патенты британскому правительству.

У Англии всегда были особые отношения с Канадой. Де факто к началу войны Канада была независимым государством. Однако в документах все еще писали «Британский доминион Канада». Наш британский король Георг VI был главой этого «доминиона». Кстати, о доминионах. Ирландская республика тоже была британским доминионом, с Георгом VI в качестве главы государства. Как король Британии, Георг VI находился в состоянии войны с Германией. Одновременно, будучи главой Ирландского доминиона — нейтрального государства — Георг VI сохранял нейтралитет.

Лорд Эйкерс переговорил с нужными людьми в верхах, и вскоре британское правительство договорилось с канадским о совместной исследовательской лаборатории «Tube Alloys» в составе университета Монреаля. Черчиль одобрил соответствующее соглашение 12 октября 1942. Фон Халбан стал директором Монреальской лаборатории, а Бертран Голдшмид — одним из его заместителей. Голдшмид был французским радиохимиком, членом Французской свободной армии в США, который, работая в Чикаго летом 1942 года, выделил четверть миллиграмма плутония. Впервые в мире! Но кто об этом знал тогда?

К концу года все было готово к переезду в Канаду. Тут-то и состоялся окончательный разрыв. Ганс предложил Льву никчемное положение в Монреальской лаборатории, с унизительно низкой зарплатой. Коварский взорвался. Руди очень переживал из-за этой ссоры. Оба были его друзьями и ключевыми участниками проекта. Руди звонил им по телефону, пытаясь помирить, и даже несколько раз ездил в Кембридж, чтобы поговорить с ними с глазу на глаз. 7 декабря Руди написал лорду Чадвику:

Дорогой Чадвик! Саймон и я отправили письмо фон Халбану с предложением назначить Коварского заместителем главы лаборатории или, как минимум, руководителем отдела. Неплохо было бы пригласить его в Технический комитет и уж абсолютно необходимо позаботиться о его семье. Думаю, что это не только наше мнение, но и ваше тоже. Надеюсь, фон Халбан согласится с таким решением вопроса.

Увы, ничего из этого не вышло. В 1942 году Лев Коварский остался в Кембридже. Он приехал в Монреаль полтора года спустя.

Кроме Волкова, Дэвисона[2] и Коварского с Манхэттенским проектом были связаны Георгий Кистяковский[3] и Григорий Брейт[4].

Еще о Волкове

Майкл Уилямс[5]:

Во время работы в Монреале Волков получил несколько фундаментальных результатов в теории реакторов и был особенно востребован благодаря своему умению читать лекции. Каждый раз, когда он приезжал в Монреаль, сэр Джон Кокрофт неизменно появлялся на его вечерних занятиях по физике реакторов. Уже тогда Волкова готовили к тому, чтобы он сменил Плачека на посту главы отдела теоретической физики.

Приезд Волкова в Монреаль в 1943 году стал возможным благодаря вмешательству президента Национального исследовательского совета Канады, доктора К. Дж. Маккензи. Тот специально обратился в Университет Британской Колумбии с просьбой предоставить Волкову длительный отпуск, поскольку заведующий кафедрой в Ванкувере, профессор Г. М. Шрам, считал его «не только выдающимся математическим физиком, но и первоклассным экспериментатором».

Одна история, рассказанная старшим инженером проекта Деннисом Гиннсом, касается подробных расчётов реактора, которые Волков сделал для сферических конфигураций замедлителя. Когда Гиннс заметил, что на практике их больше интересовали бы стержни, Волков ответил: «Ох, я терпеть не могу цилиндрические координаты». И всё же необходимые расчёты он сделал.

Из Меморандума Георга Плачека от 9 февраля 1943 года:

Профессор Г. М. Волков из Университета Британской Колумбии (Ванкувер, Британская Колумбия) присоединяется к отделу 15 февраля. PhD из Беркли (ученик Оппенгеймера), 1939 год. Безусловно, один из лучших учеников Оппенгеймера.

Ганс фон Халбан, в секретном письме руководителю Британской миссии Сэру Эйкерсу от 29 марта 1944 г.:

Полагаю, что Волкова можно удержать в отделе, если пойти на определённые уступки в отношении стажа и зарплаты. Что касается уступок по стажу, то они в основном свелись бы к тому, чтобы дать ему возможность участвовать в руководстве лабораторией, так как он проявил большой интерес к взаимодействию не только с отделом экспериментальной физики, но и с инженерами, и это можно было бы без труда организовать.

Как началась Монреальская лаборатория

Начнем этот раздел с фотографии членов (не всех, но многих) Монреальской лаборатории. К сожалению, фотография плохого качества, большинство лиц почти не видны. Это единственная общая фотография физиков, которую нам удалось найти в открытом доступе.[6]

Авторы статьи подсветили лица «героев» своего очерка, причем двое из них оказались советскими шпионами (Мэй и Понтекорво). В те годы об этом, конечно, никто не знал, не будем и мы касаться этого обширного сюжета.

К осени 41-го Британия была далеко впереди своих американских коллег в урановых исследованиях. Они (американцы) предложили объединить усилия в единую программу. Черчилль распорядился воздержаться от полного слияния и ограничиться лишь обменом информации. Через год, летом 42-го, ситуация коренным образом изменилась. Прежде всего, изменения коснулись Америки. 7 декабря 1941 года японские войска неожиданно атаковали Перл Харбор. США вступили в войну.

Летом 1942 года Черчилль получил докладную записку от одного из советников:

“Мы должны признать тот факт, что ценность наших новаторских достижений по атомной бомбе сокращается. Если мы промедлим и дальше, американцы нас обгонят. Пока у нас еще есть, что предложить им в качестве вклада в объединенный проект. Скоро от этого ничего не останется.”

20 июня 1942 Черчилль встретился с Рузвельтом в Вашингтоне для обсуждения военных действий в Африке. После того, как этот вопрос был решен, он предложил Рузвельту немедленное слияние атомных программ: «Мы должны немедленно объединиться и далее работать вместе на равных условиях с тем, чтобы поровну делить результаты и достижения.» Рузвельт ответил неопределенно. Его советники объяснили ему, что для Манхэттенского проекта помощь со стороны уже не требуется.

Черчилль ничего не сказал, но про себя, по-видимому, подумал: «Нет, господин президент, я вас дожму, но это займет время. А пока мы объединимся с канадцами… у них полно урановой руды.» Черчилль был не из тех людей, кто легко отказывался от задуманного.

Вскоре британский верховный комиссар в Канаде Мальком Мак-Дональд официально предложил канадскому правительству создать совместную британско-канадскую лабораторию для работ по «Tube Alloys» и перевести в Канаду группу физиков — включая беженцев из континентальной Европы. Соглашение о сотрудничестве было подписано Черчиллем 12 октября 1942 г.

Уже в конце ноября 1942 Монреаль встретил первых «переселенцев» из Кэмбриджа, занимавшихся там реакторами на тяжелой воде. За будущим директором Гансом Халбаном последовал Георг Плачек, руководитель теоретического отдела. Ему пришлось задержаться в Лондоне из-за паспортных проблем. Фантастическая история Плачека описана в «Рукописи».

Соглашение между Рузвельтом и Черчиллем о полном слиянии британской и американской ядерных программ в рамках Манхэттенского проекта, частью которого стала и Монреальская лаборатория, было подписано в городе Квебек 19 августа 1943 г. Можно сказать, что Черчилль своего добился.

Еще о Коварском

В этом разделе мы приведем историю Льва Коварского, рассказанную им самим. В 1969 году и начале 1970-х он дал обширное интервью в 8 частях Чарльзу Вейнеру, сотруднику Американского института физики (AIP). Чарльз Вейнер расшифровал его, и сейчас текст расшифровки хранится в Архиве им. Нильса Бора AIP, в разделе «Устная история физики».

Если бы он был напечатан в виде книги, получилось бы, наверное, два-три тома. Для наших целей мы собрали несколько цитат, которые даём в кратком пересказе[7]. Если бы нашелся историк науки, заинтересовавшийся жизнью и судьбой Льва Коварского, который написал бы художественную книгу в серии «Жизнь замечательных людей», мы были бы счастливы. Увы… эта задача нам сейчас не по силам. Ограничимся тем, что мы можем. Чтобы сохранить живой разговорный язык Коварского, повествование ниже идет от его лица, как в интервью.

***

Я родился в 1907 году в Санкт-Петербурге, который в то время был столицей Российской империи. Мой отец, Натан Ошерович Коварский, был довольно широко образован, но университет так и не закончил, бросил, кажется после четвертого курса. Мама, Ольга Николаевна Власенко, была из бедной семьи, ее учили родители, и она училась сама. В тогдашней России они легально даже не могли пожениться: папа был евреем, а мама украинкой. Позже, когда семья распалась, мы (я и брат) остались жить с отцом в его холостяцкой квартире. Мне тогда еще и четырех не было. У нас была няня, не одна, а несколько. Они часто менялись. Через несколько лет отец женился «по-настоящему». У нас в квартире появилась мачеха. Мама жила на другом конце города.

В то время в России была очень важна религиозная принадлежность. Мы — мой шестилетний брат и я — были записаны православными, по матери, хотя жили в еврейской семье. Впрочем, отец не был религиозным. Oн был предпринимателем в издательском деле: покупал издательства с хорошей репутацией, которые были на грани банкротства, и старался вдохнуть в них новую жизнь. Знаменитые писатели нередко бывали у нас дома. В основном, он занимался журналами общего профиля, которые были чрезвычайно популярными перед войной. Отчасти, также классической литературой XIX века. Книги и журналы были разбросаны по всей нашей квартире. Я стал читать некоторые из них очень рано, как только мне исполнило четыре. Моя мама была певицей. В возрасте пяти лет я проштудировал мамину “Итальянскую грамматику” и “Элементарную теорию музыки”. Таким образом я узнал о дробях, например 3/4, раньше, чем выучил арифметику.

У отца на полках стояло много научно-популярных книг. Таким образом, к шести годам я ознакомился с планетами солнечной системы и их спутниками. Тогда количество спутников Сатурна и Урана было известно неточно. Более точные данные появились позже. Так я очень рано понял, что не всему можно доверять бездумно даже в научных книгах.

К восьми годам Жюль Верн стал моим любимым писателем. Соседка, с которой мы иногда сталкивались на лестнице, сказала мне: “Попробуй почитай Герберта Уэллса.” Я прочел “Войну миров” и книга эта запала мне в душу на много лет. В 1943, незадолго до его смерти, мне удалась встретится с ним лицом к лицу. Меня поразила тогда его любовница, русская авантюристка Мария Закревская-Будберг[8].

Маму я видел раз в неделю, по воскресеньям. Это придавало воскресеньям ощущение остроты и вместе с тем грусти. Так я и воспринимал воскресенья еще лет 25-30. Мать была начинающей певицей и вела богемную жизнь. Отец помогал ей деньгами. Не помню деталей, скорее всего я их и не знал. Но сам факт привел меня и брата к осознанию материальной стороны бытия уже в юном возрасте.

В шесть лет я начал учиться игре на фортепьяно. Учитель был поражен моим глубоким знакомством с теорией и итальянским языком. Чуть позже у меня проявился абсолютный слух. Абсолютный слух — довольно мистическое свойство непонятное науке. Не ясно, является ли он врожденной чертой или его можно развить уже после рождения. К сожалению, я рос очень быстро и вырос в этакого медведя. Стоит посмотреть на мои пальцы. Мои пальцы шире, чем клавиши на клавиатуре. Я переживал что клавиши у фортепьяно имеют ширину, несовместимую с моими пальцами. Я вырос неуклюжим молодым человеком.

Когда мне было 13, я довольно легко мог взять аккорд от «до» до «ля» следующей октавы. Никто из моих знакомых так не мог. Я уже давно не играю, потерял гибкость, но все еще могу взять от «до» до «соль» довольно легко.

В 1917 году, когда произошел большевистский переворот, мне было 10 лет. Я слышал, как мой отец кому-то говорил по телефону «Что? Чепуха! Я даю им шесть недель, максимум». Год спустя он изменил свое мнение «Надо уезжать, прямо сейчас…» В декабре 1918 мы были уже в Вильнюсе. Больше я никогда не видел своей мамы. От родственников мы узнали, что она вернулась в деревню на Украине, где жила ее семья. Я с ней переписывался лет 15. Потом письма оттуда перестали приходить. Последнее я получил в 1938.

В Вильнюсе отец отправил меня учиться в русскую гимназию. В ней были обязательными уроки польского языка. И… совершенно неожиданно для себя мы оказались в центре еврейской общины, чего никогда не было в Петербурге. Мы не знали ни польского ни еврейского. Литва все больше и больше подпадала под влияние Польши, принесшей в Вильнюс свой яростный антисемитизм. Тяжелое время…

Еврейских мальчиков перестали принимать в местные университеты. В декабре 1923 мы с братом отправились в университет Гента поступать на факультет химических технологий. Как раз перед нашим отъездом Вильнюс стал частью Польши, а мне только-только исполнилось 17. В 1927 году отец потерял работу и вскоре написал, что он больше не может платить за мое обучение. «…Теперь тебе придется двигаться самостоятельно.»

Моя успеваемость скатилась, поскольку все мои знания в голове были на русском, а занятия и экзамены в университете шли на французском. Кое-как продержавшись два года, я перебрался во Францию, где меня чудом приняли в Училище индустриальной химии в Лионе.

Разумеется, я не собирался на этом останавливаться. Но диплом Лионского училища открывал мне двери в настоящий французский университет. Я выбрал Сорбонну. Разумеется, поскольку мне надо было зарабатывать на жизнь, я не мог рассчитывать на нормальную студенческую жизнь. По утрам я работал. Что я только ни перепробовал: завод Пежо, был техническим секретарем в компании по производству стальных труб для газопроводов, писал статьи по заказам угольной фирмы, и наконец, нефтяная компания наняла меня инженером-химиком; там-то я и познакомился с тяжелой водой. По вечерам и до глубокой ночи занимался по книгам, а в университет ходил несколько раз в году, сдавать экзамены. Наконец, в 1931 Жан Перрэн взял меня в свою лабораторию «волонтёром»: он мне ничего не платил, зато я мог сколько угодно экспериментировать с ростом кристаллов — тема, которую он мне указал.

В 1935 году я достиг своей цели: защитил диссертацию в Сорбонне. Ура! Никаких громких публикаций у меня не было, но я не чувствовал себя слишком старым, мне было всего 28 лет, и я был готов к настоящему делу.

Один знакомый предложил мне встретиться с Жолио-Кюри, который именно в этот момент был в стадии бурных экспериментов, и ему нужны были не только теоретики, но и люди, умеющие руками собрать сложный прибор, настроить детекторы, починить вакуумный насос. Знакомый так и отрекомендовал меня: мол, Лев — «человек-оркестр», может и в физике разобраться и за ночь перепаять схему.

Жолио-Кюри встретил меня довольно скептически: оно и понятно, в академических кругах у меня не было репутации. Наш разговор быстро вышел за формальные рамки, когда я стал описывать, как решал технические задачи на предыдущей работе: ремонтировал сложные электрические цепи, улучшал систему охлаждения оборудования и т.д. По дороге в лабораторию Жолио-Кюри в Коллеж де Франс, я заглянул в соседнюю дверь, это оказалась мастерская. В ней стоял неисправный прибор. Я тут же предложил Жолио-Кюри его починить, а заодно объяснил принцип работы. Жолио впечатлился. «Хорошо, — сказал он, приходите завтра. Посмотрим, что вы умеете на практике». Теоретиков со степенями у него хватало, а вот «золотые руки» были в дефиците.

Так в 1935 г. я был принят в группу Жолио-Кюри в качестве ассистента с небольшой, но стабильной зарплатой. Последующие 2-3 года оказались ключевыми. Я научился самостоятельно планировать и проводить эксперименты, интерпретировать данные и проверять гипотезы. Я не только освоил физику на высшем уровне, но и стал координатором, доверенным лицом Жолио-Кюри. Эти годы превратили меня из «технаря» в полноценного научного сотрудника, глубоко вовлеченного во все эксперименты по замедлению нейтронов и их поглощению ядрами в нашей лаборатории.

Когда я осмотрелся вокруг, понял, что могу учиться только у Бруно Понтекорво и Ганса Халбана. Понтекорво был вежлив, но по его тону было понятно, что он обо мне думал: «уже слишком старый, чтобы чего-то достичь».

Халбан же был совсем другим. У него постоянно возникали идеи и проекты: ему были нужны самые разные помощники, ассистенты, коллеги — для всего того, что он придумывал. В нём было что-то, что меня притягивало: его практичность, способность видеть ситуацию полностью и думать о том, что реально нужно сделать. Это полностью совпадало с моим мироощущением. Меня это притягивало.

По мере того, как мы работали вместе (с 1937 года), наши отношения постепенно менялись. Халбан верил, что силу нужно показывать всегда — и когда имеешь дело с сильными людьми на сильных позициях, и когда работаешь с теми, кто слабее. Эта черта характера в итоге повлияла и на мою жизнь, и на его. Однажды он нехорошо отозвался о Жолио-Кюри. Мне это было крайне неприятно слышать, но я извлек урок: «Он мой учитель, и, если придется принимать его в таком виде, что ж, я готов глотать эту горькую пилюлю раз за разом». Не только я, многие ощущали, давящий стиль Халбана и как руководителя и как человека. Я терпел дольше других, но в конце концов взорвался.

В 1937-38 годах мы с Халбаном занимались экспериментами с бромом, ураном и легкими элементами, пытаясь понять, как нейтроны вызывают ядерные реакции. Мы видели испускание нейтронов при делении урана-235. Постепенно у нас возникла пока еще туманная гипотеза о возможности самоподдерживающейся цепной реакции. В декабре 1938 года немецкие химики Фриц Штрассман и Отто Хан, работавшие в Берлине, обнаружили, что ядра урана делятся на «половинки» при облучении нейтронами. К тому времени мы уже знали, что замедление нейтронов усиливает вероятность деления урана. Мы знали, что тяжелая вода — отличный замедлитель. В 1939 году наша гипотеза переросла в уверенность. Осталась поставить несколько экспериментов, чтобы в этом убедиться. Но мы не успели… Началась война.

Предварительные измерения на тяжелой воде развернулись весной 1940. 10 мая немецкая армия пересекла границу Франции. Представители министерства пришли к нам 16 мая. После совещания в кабинете Жолио-Кюри было решено, что Халбан отправится на юг, то есть за Луару. Луара почему-то воспринималась как некая мистическая граница; считалось, что немцы смогут занять Францию вплоть до Луары, но уж точно не южнее. А нам было предписано за Луарой беречь тяжелую воду и «бесценный» грамм радия как зеницу ока. Нужно было перевезти усилители, счетчики, а главное — многочисленные свинцовые кирпичи, без которых не обходится ни один ядерный эксперимент.

Грузовики со всем этим оборудованием выехали из Парижа 5 или 6 июня, то есть за 8-9 дней до торжественного марша немцев по Елисейским полям. На меня неожиданно возложили роль старшего. Мне пришлось командовать четырьмя или шестью солдатами, намного моложе меня. До Клермон-Феррана мы добрались за пару дней. Моя жена и дочь приехали на поезде. Халбан, приехавший раньше, всерьез обустраивал временную лабораторию в Клермон-Ферране. Я же четко понимал, что в этом городе мы долго не задержимся и сказал Халбану, что главная наша задача — считать себя хранителями тяжелой воды. Халбану не понравилось, что какие-то 150 литров жидкости важнее его самого, но в конце концов он признал, что в этом есть смысл.

16 июня начальство решило, что утром следующего дня нам следует выехать в Бордо, где находилось правительство, чтобы получить дальнейшие распоряжения. На рассвете 17 мы отправились в путь на двух машинах. Одну вел сам Халбан; в ней ехали его жена и совсем маленький ребёнок. Вторую машину вёл один из лаборантов. Это была большая машина, что-то вроде фургона: на переднем сиденье — водитель, моя жена и дочь. В кузове было навалено около двадцати канистр с тяжелой водой, поверх которых лежали одеяла и кое-какие вещи. На этих одеялах я и устроился [9].

Мы двигались по извилистым дорогам и крутым склонам Центрального массива, пересекая множество дорог, идущих с севера на юг из Парижа. Все они были забиты беженцами. В Бордо мы прибыли поздно вечером и сразу же отправились искать Министерство вооружений, которое разместилось в каком-то школьном здании. Нам было приказано немедленно отправиться в Англию на реквизированном лордом Саффолком судне, а после прибытия поступить в распоряжение британских властей, передать им все наши материалы и документы и соблюдать абсолютную тайну.

Нас погрузили на борт судна Broompark — шотландского углевоза, реквизированного Саффолком. Лорд был одет в лохмотья, с очень живописной бородой, ходил с заметной хромотой, в сопровождении двух секретарш, одной блондинки и одной брюнетки. Он был похож на неопрятного пирата.

На борту каюты отдали женщинам и детям — ведь мы были не единственными учёными, которых собрал на это судно лорд Саффолк. Халбан и я должны были устраиваться как могли. Я нашёл в трюме кучу угля, улёгся на неё и заснул. Время от времени меня будил какой-то шум — немецкие бомбардировщики методично бомбили порт Бордо — но во сне я этого не понял. После бомбардировки наше потрепанное судно перевели в другую часть гавани. На следующий день, 18 июня, мы никуда не отплыли. Почему?

В конце концов корабль вышел и снова остановился, всё ещё в устье Жиронды. Мы пробыли там довольно много времени, а затем начали двигаться к морю. Судно рядом с нами в конвое наскочило на мину и затонуло у нас на глазах. Мы вышли из устья 19-го и пересекли Ла-Манш примерно за 36 часов. Пассажиров, страдавших морской болезнью, лорд Саффолк лечил шампанским, которое по его заверениям было лучшим средством от этой напасти. По пути мы заметили немецкие самолёты, но почему-то они нас не бомбили.

21-го прибыли в Фалмут, прямо в прекрасную гавань. Следы недавних бомбёжек выдавали торчащие из воды мачты затонувших кораблей. Поздно вечером нас посадили на специальный поезд до Лондона. Мы прибыли туда утром 22-го. Тяжёлая вода находилась в багажном вагоне под охраной военных. Нам подали довольно роскошный завтрак. Мы сидели там, в безупречно чистой столовой, а наша одежда всё ещё была покрыта угольной пылью.

Нас и нашу лабораторию приютил университет Кембриджа. Нам удалось привезти в Кембридж все запасы тяжелой воды. Впрочем, тут начинается другая история…. Халбан и я работали изо всех сил.

В декабре 1942 года пришла новость из Америки. Ферми и его сотрудники в Чикаго запустили первый в мире действующий реактор и подтвердили, что цепная реакция идет! Идет, дорогая… Правда, в качестве замедлителя нейтронов они использовали графитовые стержни. Графит, если его специально очистить, тоже прекрасный замедлитель. У немцев он не сработал — к счастью, «их умники» не сообразили, что даже самый чистый коммерческий графит не подходит из-за примесей бора, который буквально пожирает нейтроны. А вот Ферми сообразил! Это было время ликований и время, когда начиналась Монреальская лаборатория. Встал вопрос о нашем переезде в Канаду. Было решено, нашу тематику не закрывать, а наоборот усилить с целью проектирования и строительства реакторов как в военных целях (производство плутония), так и для энергетики.

Руководители британской программы «Tube Alloys», после консультаций с теоретиками и экспериментаторами, пришли к выводу, что фон Халбан — самый подходящий кандидат на роль директора Монреальской лаборатории. Он имел репутацию опытного экспериментатора, цепная реакция была в фокусе его интересов уже несколько лет. Назначение Халбана казалось естественным. Всем, но не мне. Ганс написал официальное письмо в «Tube Alloys». Он по-прежнему вёл себя со мной вполне корректно и предложил мне подписать документ вместе с ним. Я отказался настолько вежливо, насколько мог. Не помню, какими словами я это выразил, но, думаю, мне удалось передать мысль, что этот отчёт, скажем так, был немного вводящим в заблуждение. На этом всё закончилось. Разрыв стал официальным.

Мне все же предложили съездить в Канаду, чтобы понять, сможем ли мы с Халбаном сработаться. Если да, меня утвердили бы на работе в Канаде. Но они хотели, чтобы я сначала поехал один, без семьи — и это требование почему-то относилось только ко мне. Выглядело довольно унизительно, как будто они отправляли меня «на испытание».

В ноябре 1943 года я встретился с Чадвиком. Я хорошо помню наш последний разговор в Лондоне. Он сказал:

«Мы потеряли два года — с осени 1941-го до осени 1943-го. Теперь надо попытаться исправить то, что ещё можно исправить. Для многих вещей, конечно, уже слишком поздно. Время упущено».

Он добавил, что сначала они займутся самыми срочными делами, например, участием бри-танцев в Лос-Аламосе, а потом уже дойдёт очередь и до Монреаля. И, конечно, Халбана в Монреале должен заменить кто-то, кому американцы могли бы доверять как признанному британскому учёному.

Я сказал:

«Ну, очевидно, Кокрофт».

Чадвик ответил:

«Ты всегда думаешь, что такой умный. Думаешь, только ты один додумался? Но, знаешь, пока он отказался».

В феврале 1944 года пришла новость о назначении Кокрофта директором Монреальской лаборатории. Как выразился Чадвик: «а Коварский скоро получит приказ немедленно ехать в Америку, а потом в Монреаль».

Я уехал из Кембриджа в июле 1944-го, направляясь в Нью-Йорк и Монреаль. У нас с Кокрофтом вышел тогда очень приятный разговор. Отправляясь в Монреаль, я даже не спрашивал, чем там буду заниматься. Сказал только:

«Хочу лишь одного — как можно скорее увидеть, что делают американцы. Меня не интересует чин. Не важно, чем я буду заниматься. Я полностью доверяю Кокрофту».

Когда я приехал, Кокрофт сказал:

«Мы решили, что сначала нужно построить небольшую экспериментальную тяжеловодную установку. Мы подумали, что вы могли бы возглавить проект».

Я слегка опешил — это был довольно серьёзный скачок по сравнению с моим прежним положением. Кокрофт немного встревожился:

«Что, вам не нравится предложение?»

Я ответил:

«Ну… думаю, я смогу это сделать».

На том и порешили. К этому времени Халбан уже не был директором — его понизили до руководителя отдела ядерной физики, должности, которая оказалась в значительной степени номинальной, так как он проводил большую часть времени в Нью-Йорке, занимаясь личными делами. После поездки Халбана в только что освобожденный Париж в 1944 г. генерал Лесли Гровс считал его ненадежным и распорядился не выпускать из Северной Америки в течение года.

Кокрофт был идеальным начальником, умевшим принимать решения быстро и твёрдо. Можно было поговорить с ним всего три минуты — и выйти с чётким «да» или «нет». Ближе к осени я поехал в Чикаго, где впервые увидел работающий атомный реактор. Меня провели в зал, и я увидел… невзрачный большой куб, из бетона. Мне сказали:

«Потрогайте. Тёплый».

Примерно в это же время Георгий Волков сменил Георга Плачека на посту главы теоретического отдела.

За те полтора года, что я провел в Канаде, я успел закончить проект исследовательского реактора ZEEP с тяжелой водой в качестве модератора. Как только он вступил в строй (уже после моего отъезда), на нем пошли эксперименты по контролю цепной реакции и критическому режиму. Еще один мой проект — прототип тяжеловодных котлов, пред-назначенных для производства плутония-239 из урана-238.

В Европу я вернулся в январе 1946 года. Как только я приехал в Лондон, мне позвонил Жолио-Кюри. Он был очень взволнован, было слышно по голосу. В первый раз в жизни он обратился ко мне на «ты».

***

Нам остается добавить, что после возвращения из Канады в январе 1946, Лев Коварский немедленно включился в разработку экспериментальных тяжеловодных установок для изучения деления урана. Он руководил созданием двух первых французских реакторов в 1948 и 1952 годах, применяя опыт Монреаля и Чикаго. «Собственных» специалистов, знакомых с практическим устройством реакторов и методиками экспериментальной ядерной физики в то время во Франции не было.

Параллельно, Коварский руководил измерением нейтронных сечений и изучением замедлителей в экспериментах по оптимизации ядерных установок. Эта работа заложила основу для будущих энергетических реакторов во Франции.

Параллельно, он участвовал в организации Института атомной энергии (CEA) в Национальном центре научных исследований (CNRS).

Коварский обучил новое поколение французских ядерных физиков, передав им прак-тические навыки работы с реакторами, технику безопасности и экспериментальные методики. Среди его учеников — многие будущие лидеры французской ядерной отрасли.

Коварский пользовался доверием французского научного руководства, его мнение учитывалось при принятии решений о стратегических экспериментах и проектах, связанных с делением атомного ядра. Лев Коварский был награжден Орденом Почётного легиона (Légion d’Honneur) — высшая государственная награда Франции за выдающиеся заслуги в науке, технике или служении стране — и Медалью CNRS за вклад в развитие ядерной физики. Можно сказать, что он находился в авангарде французской ядерной науки, одновременно оставаясь в некотором смысле «чужаком» — иностранцем по проис-хождению. К работам по атомному оружию его не привлекали. Но решающая роль Коварского в создании первых французских реакторов, несомненно, сказалась на создании ядерного потенциала страны.

В 1953 был основан ЦЕРН — Европейский центр ядерных исследований. Коварский был приглашен одним из первых. Там он взялся за организацию Центра по обработке данных. В то далекое «до-компьютерное» время такой центр был уникальным.

После выхода на пенсию в 1972 году (Коварскому исполнилось 65, максимальный срок по уставу ЦЕРНа), он переехал в Америку и стал профессором в Бостонском университете, где сосредоточился на изучении взаимодействия науки и человечества.

В заключение одна любопытная деталь: в 1940 году Джеймс Чадвик передал в Королевское общество несколько работ Ганса фон Халбана и Льва Коварского. Работы носили секретный характер и не подлежали публикации до победы. Однако после окончания войны о них забыли. В 2007 году, во время инспекции архивов, эти документы всплыли. Оказалось, что в них авторы записали сведения о контроле ядерной реакции, о компонентах ядерного реактора и наметили процесс производства плутония.

Русские эмигранты заграницей

Здесь мы приведем выдержки из писем Волкова-отца сыну в Ванкувер — первые письма из Харбина, а последние из СССР. Они будут полезны для тех, кто интересуется настроениями русской интеллигенции в эмиграции об СССР 1930-х. Имеется в виду та часть относительно аполитичной интеллигенции, которая бежала от большевиков и комиссаров в 1918-1922 гг. Эти представления поучительно сравнить с реальностью, хорошо известной нашим современникам.

Следует предупредить, что оригиналы писем, написанных по-русски, пока недоступны. Некоторые письма, переведенные дочерью Георгия Михайловича на английский, находятся в Архиве Волковых в открытом доступе. Мы перевели нужные нам отрывки обратно на русский.

На минуту отвлекаясь от нашего повествования, скажем, что назначение фон Халбана директором лаборатории, поначалу казавшееся логичным и разумным, в итоге обернулось неудачей. Его манера быстро патентовать свои результаты вскоре стала камнем преткновения и добавила напряжённости в отношениях Франции и Америки по вопросам ядерной энергии.

4 декабря 1935 г.

Дорогой Юра!

Ты спрашиваешь, почему я советую тебе сохранить советский паспорт на случай, если он когда-нибудь понадобится. Я уже писал в предыдущем письме, что, учитывая обсто-ятельства депрессии в Америке и Западной Европе, возможно, будет трудно найти работу после того, как ты завершишь учёбу, как это случилось, например, со старшим Окуличем. Возможно, что в Советской России, в связи с бурным развитием, еще долго будет ощу-щаться острая потребность в хорошо образованных людях, и найти работу будет легче. Если тебе выдадут британский паспорт в феврале, с ним будет гораздо проще въехать в США, чем с советским. Но пока не стоит выбрасывать советский. Он может быть устаревшим, но при необходимости его всегда можно продлить. Нет оснований опасаться, что тебе придётся нести военную службу из-за твоего отъезда из СССР. Во-первых, с 1932 года не призывают людей, проживающих за границей. Во-вторых, всегда можно попросить об отсрочке, предъявив доказательства того, что ты получил необходимую военную подготовку во время учёбы в университете Ванкувера.

Не стоит опасаться и того, что если я вернусь в Советский Союз, меня могут арестовать из-за тебя. До сих пор никто из родственников «невозвращнцев» не пострадал. Всемирно известный Шаляпин тому пример. Его дочь живёт в Москве, работает и получает посылки от отца через Торгсин. Тетя Мара также уехала за границу и остаётся там, она ведёт регулярную переписку с бабушкой, и никто никогда не спрашивал, почему её дочь не возвращается. Кроме того, в России никого не интересует, где и как живут советские граждане, никто не выясняет, кто является советским гражданином, а кто нет. Например, у меня работал мастер, который раньше работал в Генеральном консульстве. Он тайно бежал из России через границу и получил китайский паспорт (Пётр Петрович). Он работал в консульстве, получал зарплату через бухгалтерию, и в течение полутора лет никто не спрашивал и не проверял анкеты на предмет существования такого советского гражданина. То же самое и с инженером Римским-Корсаковым. Он вынужден был уволиться, когда новый консул в Харбине потребовал от меня документы о том, кто из эмигрантов работал у подрядчиков. Никаких неприятностей ни мне, ни Римскому-Корсакову не вос-последовало. Многие эмигранты считают, что Советская власть следит за ними. Я думаю, что каждое правительство следит за теми, кто активно ему противостоит. Все правительства имеют своих агентов в антиправительственных организациях. Все члены таких организаций, конечно, находятся в списке, и за ними ведется наблюдение.

[…] Я не знаю, писал ли тебе дедушка, как он восстановил свои избирательные права. Он был лишён избирательных прав и признан виновным в том, что был крупным владельцем фабрик и эксплуатировал рабочих. Он не только не отрицал этого, но (в своей апелляции в Контрольную комиссию) представил эти фабрики как источник приличного заработка, а также напомнил комиссии о своей бескорыстной общественной деятельности. В итоге он был полностью восстановлен в правах. Правда, его дважды сажали в тюрьму, но он ничего не боялся. Письма твоего деда опровергают убеждения эмигрантов в том, что советские власти подвергают цензуре всю переписку своих граждан и запрещают в письмах заграницу рассказывать о жизни в России. […]

Каждая эпоха накладывает на людей. свой отпечаток. Реакция времен Александра III создала контр-прогрессивный элемент среди интеллигенции. То же самое произошло и в Германии. Времена Вильгельма II породили реакционное гражданское юнкерство, привед-шее к разрушению страны.

Было бы хорошо, если бы мы смогли достичь уровня национального развития Англии, которая долгое время жила по вечно молодому принципу политического равенства всех и полного уважения к мнению оппозиции. Этого как раз и нет у нас, русских. Сейчас немцы и итальянцы страдают той же болезнью, не говоря уже о японцах, ибо с европейской точки зрения русская нация ещё молодая и переживает то, что другие народы Европы пережили 100 лет назад. Мы, русские, провели гигантский эксперимент, рискнув сменить общественный строй. На ближайшее столетие мы застрахованы от новых экспериментов. Для полного расцвета нам нужно ещё 10–15 лет. Но не исключено, что наш эксперимент заставит западноевропейские страны пойти по другому пути.

Русские эмигранты в массе своей не понимают и не хотят понимать, что именно происходит в России. Из простого упрямства они не хотят видеть никаких достижений. […]

Твой отец

21 января 1936 г.

Дорогой Георгий!

[…] О бытовых деталях. Тетя Зина, у которой нет ни золотых рублей, ни доступа к Торгсину, покупает в обычных магазинах 600 граммов хлеба на себя и 200 на бабушку (в день), по 6 коп. за фунт. Если требуется больше, то будет стоить уже по 40 коп. за фунт. Что касается зарплат, инженеры на заводах военного профиля получают от 800 до 6000 руб. в месяц. […] Сергей Николаевич писал, что квартиру можно купить за 12-15 тыс. рублей. […] Хотя вся торговля сосредоточена в руках государства, в магазинах есть всё.

Чтобы переехать из города в город нужно специальное разрешение — называется «прописка». Но ее легко получить, если есть работа и съемная квартира. […] Мила пишет, что Киев намного красивее Харбина.

[…] С моей точки зрения, есть один большой минус — нельзя свободно выехать из страны.
Если бы такая свобода была, я бы ни минуты не колебался и перебрался бы из Харбина в СССР, но невозможность уехать, когда пожелаешь, для меня, можно сказать, является
непреодолимым препятствием.

Вы и тётя Мария пишете, что Иосиф Константинович Окулич относится к этим письмам с определённой долей скептицизма, так как в них упоминаются только хорошие стороны жизни, а о плохом не пишут — иначе письмо не дошло бы до адресатов. Должен сказать, что такие мнения — своего рода эпидемия среди эмигрантов. […]

Сегодня я получил предложение от Нижегородского инженерно-строительного института. Вчера я отправил запрос в Воронежский сельскохозяйственный институт и те документы, которые они запрашивают.

Обнимаю, целую,

Отец

29 января 1936 г.

[…] С тех пор, как произошла революция, лучшими для меня были годы, проведённые в Канаде.

Как видно из писем дедушки, все басни о том, что советское правительство запрещает писать о тяготах и наказаниях — выдумки трусов. Советское правительство, несмотря на слежку, всё же, как и любое правительство, знает и будет знать слишком мало, поскольку получает свою информацию от полных глупцов. Основная же информация — от тех же эмигрантов. […]

Твой отец

28 февраля 1936 г.

[…] Кажется, что следующим этапом жизни народов станет образование Соединённых Штатов Западной Европы, включая Россию и, если возможно, Азию с Африкой, открытие границ и упразднение армий. Без этого народы вряд ли смогут достичь нормальной жизни. Огромную отрицательную роль в этом играет так называемый национализм и религия — не как объединяющее, а как разъединяющее начало во взглядах народов.

Ну, до свидания!

5 июля 1936 г.

Дорогой Юра!

Во вторник мы, наконец, уезжаем в Вольск. […] Я продал свою квартиру партнёрам — Торлинову и Лапину — за 4500 и взял на себя половину расходов по передаче моей доли им. Это обошлось мне примерно в 150 иен, так что квартира продалась за 4350. Если мне удастся продать пишущую машинку в России за 10 000 рублей, как меня убедили письма, которые я получил, и на эту сумму купить новую квартиру, а вдобавок смогу продать саксофон за 6–8 тысяч, тогда все мои усилия будут вознаграждены.

Возможно, друзья спросят, стоило ли уезжать из России в 1924 году, чтобы вернуться в 1936-м. Лично я абсолютно убеждён, что это было правильно. Во-первых, я дал тебе возможность получить очень хорошее образование без особых трудностей, а затем, в самые тяжёлые годы, смог улучшить положение моих родителей, пусть и в весьма ограниченной мере. Через разные учреждения я несколько раз переводил им деньги в Торгсин, где они могли запастись провизией на всю зиму, дровами и продуктами (картофель, мука, овощи, всё возможное). Ирина жила в хороших условиях. Единствен-ным по-настоящему тяжёлым событием во всех этих переездах была смерть матери. Трудно, конечно, сказать, что бы с ней стало, если бы мы остались в СССР — прожила бы она или болезнь всё равно свела бы её в могилу. Будем считать, что такова была её судьба. Сегодня мы с Ириной посетили её могилу. […]

По приезде в Россию я намерен поднять вопрос об организации высшего учебного заведения где-нибудь в Китае и о работе там. Я был в Маньчжурии дважды, и оба раза у меня остались самые лучшие воспоминания о китайцах. За свою жизнь я дважды побывал в Западной Европе, дважды — в Южной Европе, дважды — в Египте, был в Судане, в Малой Азии, в Персии, объездил всю Россию, пересёк два океана, был в Северной Америке, в Средней Азии — словом, во всём северном полушарии. Эти путешествия дали мне больше, чем все прочитанные книги вместе взятые. Я очень рад, что мои дети, пусть и в очень юном возрасте, увидели весь мир. […]

3 сентября 1936 г.

[…] В Москве я обошёл все комиссариаты, чтобы выяснить, где и как можно устроиться на работу. Мне предложили место на Кавказе или в Воронеже. Но мне хотелось бы найти что-то в Киеве. О Киеве мне не смогли сказать ничего определенного, так как [?…] Я в Киеве с 14 августа. За это время я обошёл все ВУЗы (технические и сельскохозяйственные) и договорился о работе. Только вчера я окончательно оформил документы в бывший Киевский политехнический институт. Мне дали должность по гидравлике (помимо меня там работают 2 профессора, 2 доцента, 3 лектора и 1 аспирант).

Сегодня я уже прочитал свою первую лекцию. […] Лекции читаются частично на русском, частично на украинском языках.

[…] После того как я получу киевскую прописку, мне придётся искать квартиру — это вопрос куда более сложный.

В Киеве Михаилу Волкову так и не удалось снять квартиру. Две недели спустя он пишет:

20 сентября 1936 г.

По дороге обратно из Вольска я остановился в Воронеже. Я зашел в Сельскохо-зяйственный институт, где мне предложили работу прошлой зимой. В разговоре с директором я узнал, что институт сможет предоставить мне квартиру. […] Я пробыл в Воронеже один день, и за это время обошёл город. Мне очень понравился город — много зелени, улицы (главные) асфальтированы. Много новых привлекательных зданий. Институт расположен на окраине города (трамваем до центра ехать 25–30 минут), вокруг — прекрасный парк, поля, хорошие дома для профессоров. […] Я решил — перееду из Киева в Воронеж. Хотя Киев более привлекательный и элегантный, чем Воронеж, он мне нравится меньше. Я должен думать об Ирине, для которой жизнь в большом городе была бы хуже.

1 декабря 1936 г.

Дорогой Юра,

Наконец можно сказать, что мы обосновались. […]

Воронежский сельскохозяйственный институт — один из четырёх ВУЗов (из десяти сельскохозяйственных институтов), имеющих право присваивать учёные степени. Это обстоятельство выделяет его среди остальных. Он получает множество льгот из Москвы; думается, что из этого института мне будет легче получить работу заграницей.

[…] Собираюсь предложить создать специальную лабораторию по мелиорации земель. Директор уже пообещал, что будет продвигать эту идею в партийных и государственных инстанциях. […]

Михаила Волкова арестовали 3 октября 1937 года. Последнее письмо от отца из Воронежа, которое получил Георгий Михайлович,  было датировано 18 апреля 1937 г. В нем Волков-старший рассказал сыну о неприятностях с японской полицией в Харбине в конце 1935 года. Подтолкнуло ли это обстоятельство Волкова-старшего к решению о возвращении в СССР? Теперь мы этого никогда не узнаем.

В конце 1937 года Георгий Михайлович отправил письмо своей бабушке по материнской линии, которая ответила, что его отец арестован и отправлен в один из лагерей ГУЛАГа. Она также сообщила, что Ирина — у тёти Зины, которая унаследовала семейный дом в Вольске. После этого и до 1960-х годов Георгий Михайлович потерял связь с родственниками в России. Они ему больше не отвечали. Во время хрущевской оттепели ГВ разыскал сестру и вступил в переписку с советскими органами, чтобы получить разрешение на выезд Ирины в Канаду. Но из этого ничего не вышло.

Примечания

[1] В этом фрагменте мы приводим цитаты из книги М. Шифмана, «Рукопись которой не было» (Москва, Время, 2020). Повествование идет от имени Евгении Пайерлс, Руди — её муж Рудольф Пайерлс — был одним из научных руководителей британской атомной программы «Tube Alloys».

[2] После смерти Бориса Девисона в 1961 году издательство «Atomic Energy of Canada Limited» опубликовало пятитомник его научных работ, начиная с самых первых работ выполненных еще в Ленинграда на русском языке.

[3] Георгий Богданович Кистяковский (1900–1982) родился в городке Боярке Киевской губернии в семье украинских интеллигентов, происходящих из казаков. (Именно там Павка Корчагин строил узкоколейку.) Уехал из России во время Гражданской войны. Высшее образование по физхимии получил в университете Берлина; в 1926 г. перебрался в США, где получил работу профессора в Гарвардском университете. Во время войны был руководителем Национальной оборонной комиссии по исследованиям. В Манхэттенском проекте с 1943 г. В 1957 г. Кистяковский был назначен советником президента США по науке и технологии.

[4] Григорий Альфредович Брейт (1899-1981) родился в городе Николаеве. Его отец, книгоиздатель Альфред Шнейдер уехал в США в 1911 г. Мать с сыном остались на Украине, но после смерти матери, Григорий перебрался к отцу. Высшее образование по физике получил в университете Джонса Хопкинса, там же и защитился в 1921. В 1923 г. был принят в университет Миннесоты доцентом. Участвовал в Манхэттенском проекте на ранней стадии. Знаменитые работы: формула Брейта-Вигнера для резонансов, протон-протонная дисперсия Брейта-Кондона, уравнение Брейта, система отсчета Брейта, процесс Брейта-Уилера, и т.д. Любопытно, что и Кистяковский и Брейт родились на Украине. Мать Коварского оттуда же.

[5] M.M.R. Williams, «The Development of Nuclear Reactor Theory in the Montreal Laboratory of the National Research Council of Canada, 1943-1946», Progress in Nuclear Energy, 36, 239-322 (2000). Michael Williams, Nuclear Engineering Group, South Kensington Campus, Imperial College London, UK, специалист по физике реакторов. Автор многих книг и статей в этой области. Цитируемая выше статья содержит обширные данные по Монреальской лаборатории, включая список всех секретных отчетов с комментариями и избранную переписку.

[6] Из статьи «Canadian Contributions to the Manhattan Project and Early Nuclear Research», Stephen A. Andrews et al., “Nuclear Technology”, vol. 207 · s134–s146, supplement 1, 2021.

[7] Выдержки из интервью Коварского программе «Устная история физики» Американского института физики (AIP): Lew Kowarski to Charles Weiner, части 1, 2 и 3:

https://repository.aip.org/kowarski-lew-1969-march-20-october-19-20-21-1970-may-3-14-1971-may— 15-and-november-20-session-ii

https://repository.aip.org/kowarski-lew-1969-march-20-october-19-20-21-1970-may-3-14-1971-may-15-and-november-20-session-iii

[8] Мария Игнатьевна Закревская-Бенкендорф-Будберг (1892-1974), также известная как Мура Будберг, международная авантюристка и предположительно тройной агент ОГПУ, английской и германской разведок. На протяжении многих лет была любовницей Максима Горького, после смерти которого получила авторское право на публикации всех работ Горького вне СССР. В Советском Союзе на упоминание в открытой печати о М.И. Закревской-Будберг и характере её отношений с Максимом Горьким был наложен запрет.

[9] Канистры в современном смысле этого слова были изобретены позднее. Речь идет о «флягах», вмещавших около 7 литров каждая.