Она вечером, в 6 часов, ушла с работы. В 9 утра она должна была принести это дело обратно. И что было делать? Ужасно хотелось… там были такие вещи, которые надо было списать… И мы разделили с ней (это была брошюрка на скрепках), мы расшили по страничкам и всю ночь сидели. Я какие-то одни абзацы переписывала, она — какие-то другие. Конечно, мы всё не сделали, но мы выбрали самое смачное. Потом утром это всё скрепили и она к 9 утра потащила к себе на службу.
РАИСА ОРЛОВА, МАРИЯ РОЗАНОВА, АНДРЕЙ СИНЯВСКИЙ: «ТАМИЗДАТ СПЛОШЬ И РЯДОМ ПРЕВРАЩАЛСЯ УЖЕ В САМИЗДАТ»
Предисловие, публикация и комментарии Ефима Гофмана
(окончание. Начало в № 10/2025 и сл.)
ЧАСТЬ II
РО: Ваша первая встреча с самиздатом.
МР: Первая встреча с самиздатом у меня произошла приблизительно в году 49-50-м. Это редкий случай. И эта встреча с самиздатом для некоторых моих знакомых кончилась весьма трагически. Дело в том что среди моих приятельниц… Была у меня подружка[1], которая была невероятно, пардон, чокнута на Цветаевой. От неё я, собственно говоря, и услышала впервые это имя. Она занималась тем, что подбирала Цветаеву всюду, где только можно, переписывала и хранила это в глубочайшей тайне, потому что — вот она-то мне и объяснила, что это дело очень опасное. Цветаева котировалась как антисоветские стихи. И, кстати, приблизительно в то же самое время (это было, наверное, году в 51-м) была посажена… Была в Москве такая женщина (её звали Надя Рашеева), которая была посажена именно за Цветаеву[2]. Как объясняли, за переписку стихов. Это было вот такое время. Первый самиздатский сборник, который я хотела вам сегодня принести показать и не нашла, это… мне подарили тоже в 50-м году, это было лето 50-го года, когда один из [моих] поклонников принёс мне маленькую книжечку, где аккуратным почерком были переписаны стихи — и очень много стихов — Цветаевой. Это был подарок, причём я даже запомнила имя женщины, которая это переписывала, хотя я никогда эту женщину не видела. Мне сказали, что эта вот книжечка принадлежала Тане Бретаницкой. Таня Бретаницкая[3] её переписала. Эта вот книжечка, переписанная рукой неизвестной мне Тани Бретаницкой, приехала в Париж. Это 50-й год. Там была Марина Цветаева и два стихотворения Пастернака: «Вальс с чертовщинкой»[4] и «Вальс со слезой».
АС: Они, в принципе, опубликованы[5].
РО (подхватывает): Они опубликованы.
МР (обращаясь к Синявскому): Дело не в этом. Прости, много ты знаешь [экземпляров] сборников? Ведь самиздат восполнял ещё нехватку тиража, то, что кому-то не досталось. Вот это был первый самиздат.
Самиздатом пришли, родились для нас стихи Мандельштама. «Воронежские тетради» родились в самиздате. Это было уже после смерти Сталина.
Потом, в одном прекрасном самиздате приняли участие… Один самиздат организовывали мы с моей приятельницей в феврале 56-го года. Дело в том, что у меня в Москве была подруга[6], которая после смерти Сталина вступила в партию где-то на гребне вокруг 20-го съезда, была такой молодой…
Копелев (подсказывает): Хрущевисткой.
МР: Да, хрущевисткой. У них была крохотная партийная организация и после 20-го съезда им читали доклад Хрущёва. И вот она умудрилась из своей парторганизации …
РО: Неужели вынесла?
МР: Вынесла, и принесла на одну ночь!
РО: Потрясающе!
МР: Она вечером, в 6 часов, ушла с работы. В 9 утра она должна была принести это дело обратно. И что было делать? Ужасно хотелось… там были такие вещи, которые надо было списать… И мы разделили с ней (это была брошюрка на скрепках), мы расшили по страничкам и всю ночь сидели. Я какие-то одни абзацы переписывала, она — какие-то другие. Конечно, мы всё не сделали, но мы выбрали самое смачное. Потом утром это всё скрепили и она к 9 утра потащила к себе на службу[7].
Таких самиздатских историй, между прочим, есть некоторое количество. Я, например, очень большие надежды возлагаю на спецхраны московские. И в частности, скажем, когда посадили Синявского, то какие-то книги Синявского у меня были, но каких-то книг Синявского не было. И вот из спецхрана… Это даже не спецхран, это скорее, наверное, какой-нибудь ящик какого-нибудь письменного стола, за которым присматривает какой-нибудь господин… товарищ главный редактор. Из редакции одного московского журнала, для меня, тоже на одну ночь (от 6 вечера до 9 утра), был вынесен французский журнал «Эспри», где была напечатана статья «Что такое социалистический реализм». Мы собрались, несколько человек. Русского текста [этой статьи] не было. Рукопись Синявского была запрятана очень далеко и в самиздате не ходила. Достать её было невозможно.
Копелев: Но я прочёл её в самиздате!
МР: Всё правильно. Вы прочли её в самиздате, но значительно позже. Я оставила экземпляр Наташе Светловой[8], уезжая[9]. Дело в том, что потом, когда Синявский вернулся[10]…
РО: Не-ет, мы читали, когда он сидел! Нет, мы читали гораздо раньше, это не тогда, когда…
Копелев: Читали из тамиздата.
РО: А может [быть], из тамиздата…
МР: Может быть, вы читали из тамиздата, это уже потом было издано[11].
Дело в том, что она была издана не под именем Синявского, она была [издана] как анонимная[12].
Нам пришлось пригласить — опять же, это всё было на одну ночь — людей с французским языком, [они] быстро нужные тексты сделали обратным переводом.
Синявский тут напоминает про «Синтаксис»[13]. «Синтаксис» всё-таки не был для нас «бродячий самиздат». Это тоже было авторское издание, и Синявский был, так сказать, подписчиком журнала «Синтаксис». То есть, он был внесён в число подписчиков[14].
РО: Скажите два слова об этом журнале, потому что он совсем неизвестен.
МР: Надо прямо сказать, что больше всего мне в этом журнале понравились две вещи. Мне понравилась идея журнала — а почему нет?! — идея не книжки, не текста, не повести, не рассказа какого-то, который ходит, или ещё что, а вот — журнал! И второе, что мне очень понравилось: мне невероятно понравилось его название, настолько понравилось, что в своё время, когда мы с Синявским собирались организовывать с Максимовым «Континент», мы предлагали назвать журнал «Синтаксисом». Настолько нам это название было приятно, и настолько, в общем, сама идея вольного журнала поразила воображение. Сами по себе стихи, которые там печатались…
РО: А что там было? Хоть немножко перечислите.
МР: Там было немножко Кушнера, немножко Ахмадулиной, немножко Холина, немножко того, что сейчас — вполне официальная респектабельная поэзия.
АС (подсказывает): Сапгир.
МР: Сапгир там был… В общем, по-моему, все авторы «Синтаксиса»…
РО: Галансков[15] там был уже?
МР и АС(почти одновременно): Нет[16].
МР: Все авторы «Синтаксиса», по-моему, вошли уже вполне в советскую литературу[17].
Копелев: Это какой год — первый «Синтаксис»?
МР: Первый «Синтаксис» — это 6I-й год[18]. Вышло всего три номера. Первый номер нам принесли со стороны. Я не помню, кто его принес, но принесли с возвратом, и, отдавая, Синявский сказал, что это очень интересно и очень понравилось, и тогда второй номер принёс Алик. Алик принёс второй и третий и объявил, что мы будем считаться подписчиками этого издания[19].
АС: Тут любопытная такая деталь. Алик тогда рассказывал, что
Пастернак[20] видел журнал «Синтаксис». Не знаю, правда это или нет, может, такая легенда…
Копелев: До рождения ещё [журнала], если он — с 61-го…
АС: Да, значит, это…
МР: Значит, это было раньше. 59-й…
АС: …и даже слегка позавидовал: ему захотелось печататься в этом журнале![21]
РО: Я слышала об этом тоже.
Копелев: От кого?
РО: <…> [22]
МР: Что ещё ходило в самиздате? Впервые я, по-моему, увидела слово «Самиздат» на книге воспоминаний Лили Брик. Внизу было написано «Самиздат»[23].
РО: А какая же это книга?
МР: В самиздате ходил сборник её воспоминаний, которые частично потом вошли[24]…
РО: То, что в Италии опубликовано[25]?
МР: Нет, нет, нет. То, что потом[26]… Минуточку…
РО: «Лит. Наследство» — это письма[27]. Только письма.
АС: Сейчас вышла большая книга переписки[28].
МР: Там только письма. Где же это потом было опубликовано[29]?
РО: Вышла книга во Франции и в Италии[30]. Но это — и то, и другое: магнитофонные записи, разговоры с ней.
МР: И они у нас, по-моему, где-то есть[31]…
Копелев: Где-то были её воспоминания. «Маяковский любил Ахматову»[32]…
МР: Были её воспоминания. Это был формат в поллиста. Они были даже переплетены в какой-то такой полудомашний переплёт. Я ещё помню, некоторые моменты этих воспоминаний меня шокировали своей, пардон, наглостью.
Копелев: Я из них запомнил только, что Маяковский любил Ахматову.
РО: Это ты запомнил из статьи, опубликованной в журнале «Знамя» в 1940 году, «Маяковский читает чужие стихи»[33]. А вовсе не воспоминания.
МР: Они ещё переругиваются!
(Общий смех)
РО: Там было прямо написано «Самиздат»?
МР: Да, внизу было написано слово «Самиздат». И я помню это слово… знаете, как бывает такая хорошая зависть, когда вот кто-то придумал, и завидуешь: «Ах, чёрт возьми!»…
Копелев: Это какой год был?
МР: Это был тоже год 58-й.
РО: К Вам тот же самый вопрос относительно соотношения самиздата и тамиздата. Разделяете ли вы эти понятия или нет?
МР: Нет, потому что — что такое «Самиздат»? «Самиздат» — это то, что человек берёт и издаёт сам. «Технологию власти»[34] нам приносили на маленьких, как два сигаретных коробка, листочках фотобумаги. Такая стопочка листочков, кирпичик (получается толстенькая такая штука) в мешочке. В холщёвом мешочке, сшитом специально по форме этого издания. И мешочек затягивался наверху, знаете, как мешочки для калош в школе. В таком виде: в холщёвом сереньком мешочке — это что? Это — типичный самиздат. Но в основу этого самиздата была положена фотография текста. Причём форматик [был] 9 на I2, формат стандартный, формат фотобумаги туда шёл.
РО: У меня к вам обоим такой ещё вопрос: встречались ли вы когда-нибудь со стихами из библиотеки Тарасенкова[35], которые тоже назывались как самиздат и были самиздатом. Он посылал ту же Цветаеву, Мандельштама и так далее. Или вам не приходилось с этим встречаться?
МР: Нет.
РО: Вы знаете об этой библиотеке?
АС: Я только слышал, что Тарасенков собирал стихи.
МР: Но я никогда не слышала, чтобы он их распространял.
РО: В письмах…
МР: Ну, в письмах! Когда мне захотелось послать Синявскому стихи Мандельштама в лагерь, то я не стала писать, что это стихи Мандельштама. Я написала: (передразнивает елейную интонацию) «Андрюша, на старости лет — ты будешь очень смеяться — но я начала сочинять стихи. Вот такие…» А дальше шёл Мандельштам[36].
(Общий смех)
РО (смеясь): И что переписали [из Мандельштама]?
МР (смеясь): Не помню сейчас.
АС: Какие-то такие, немножко лубочные, лубочно-примитивные[37]… из позднего [Мандельштама]…
МР: А потом ведь была же масса способов, так сказать, уходить от неприятностей. Особенно, когда появился тамиздат. Это уже не имеет прямого отношения к теме, но…
РО: Имеет, имеет.
МР: Например: берёте вы книгу, изданную на Западе, [книгу] стихов Анны Ахматовой. Вынимаете титульный лист и вклеиваете другой. И ни одна собака… Они не настолько грамотные, чтобы всё знать.
АС: У нас была такая Ахматова. Мы её сами сделали.
МР: Спокойно она осталась у нас после обыска.
АС: Гумилёв у нас такой был.
МР: Я у кое-каких книжек отсюда умудрялась менять обложку и посылать туда[38]. По почте.
РО: Теперь у меня к вам вопрос уже относительно процесса. Ведь это тоже был очень широкий самиздат. Заключительные слова [подсудимых], например. Я просто не знаю дома, где бы этого не было. Можете ли Вы что-нибудь [рассказать], хотите ли вы… чисто описательное…
МР: Тут дело было так. Мы сидели с Ларкой[39] на процессе. И мы с ней договорились, что будем писать по фразам, чтобы записать как можно полнее. То есть, ежели сложить два наших текста, то они сойдутся. Так был записан весь процесс, и так были записаны последние слова. Последние слова нам казались почему-то особенно важными. Нам не сразу пришла в голову идея сделать текст процесса, но эти записи были нужны для того, чтобы… Вечером мы с ней выходили с заседания, шли: я — в одну компанию, Ларка — в другую, и, так сказать, там докладывали друзьям, чтобы как можно больше людей знало. В общем, выступали с такими докладами, пользуясь вот этими записями. А когда они выругались последними словами[40], то мы прямо с этими записями поехали ко мне домой и — третьим в этом деле был Голомшток — и постарались, вспоминая уже, расшифровывая свои беглые записи, вспоминая слово за словом… Причём Голомшток нам ещё помогал, потому что он же присутствовал… Он остался сидеть не как свидетель — всех свидетелей выталкивали — а он остался сидеть ещё [и] как приговорённый[41]. По его поводу было особое частное определение, и на основании этого частного определения он остался в зале. Тут какая-то ещё юридическая тонкость была. И вот мы втроём это дело старались [восстановить]. Я не уверена в том, что мы восстановили… что это абсолютно слово в слово, потому что ни я, ни Ларка стенографии не знали. Но наши записи, плюс Голомшток, который говорил: «Нет, здесь, кажется, было вот это слово! Вот это слово, наверное, надо вставить. Я запомнил, оно, наверное, вот в этой фразе было»… Вот так это было сделано. Причём написано вначале — у меня не было тогда пишущей машинки под руками — это было написано от руки и потом размножено.
Как оно дальше потом размножалось, я не знаю.
Со стенограммой процесса[42]… У стенограммы процесса другая история. Потом Ларка отдала мне свои записные книжки процесса, потому что после последнего заседания ко мне подошёл незнакомый мне, но потрясающе красивый молодой человек (не очень молодой, но очень красивый)…
РО: Очень красивый, я подтверждаю…
МР:… и сказал: «Я видел, что вы вели записи. Я тоже вёл записи. Но вы были все дни, а я был только два. Давайте мы соединим наши записи. Нельзя, чтобы это забылось. Давайте мы соединим наши записи и восстановим ход событий». Это был Борис Вахтин[43]. Он был ещё один вечер в Москве, так что мы начали это делать в Москве. И тут же с ним договорились, что буквально через несколько… через две недели мы приезжаем к нему в Ленинград (поехали мы в Ленинград с Викой Швейцер[44]). Поехали [мы] к нему в Ленинград и просидели там, пока это не сделали. Мы, по-моему, три дня сидели в Ленинграде. Вика была машинисткой, а мы склеивали из моих и Ларкиных записей, и там, где были его записи, из его записей. А потом дальше тоже было кино, так как он всё-таки очень боялся и просил никогда его не называть. И я бы его не называла, если бы не…
РО (подхватывает):…[если бы он был] жив.
Копелев: Его нет в живых теперь.
МР: Да, я бы его не называла, если бы НЕ[45]… Мы договорились с ним, что мы возвращаемся в Москву с Викой, что мы перепечатываем это на московскую машинку, а его экземпляр ему возвращаем. Он очень [боялся]: вдруг бабы забудут уничтожить или пожалеют уничтожить! И тут как раз ехал… Только мы это дело сделали — ехал Кома[46] Иванов[47] в Ленинград, и я приехала к нему на вокзал, и попросила передать Вахтину пакет. Так что его экземпляр вернулся к нему, а стенограмма поехала за границу. Сразу же. Сразу же поехала за границу. Причём, так как мне тоже не хотелось на этом деле попадаться, то условие было такое: стенограмма поехала во Францию (у меня был канал на Францию[48]), но просьба была, чтобы ни в коем случае это не вышло во Франции. И тогда наши французские доверенные лица быстро передали стенограмму в Америку, и она вышла впервые по-английски в американском журнале, в «Тайме»[49].
А потом, когда Алик Гинзбург уже делал «Белую книгу», он пришёл ко мне и сказал… Да, у нас с Синявским была выучка: всё-таки в самиздат мы ничего из своих вещей из нашего дома не отправляли. Мы занимались самиздатом, ну, там, поэтическим, таким-сяким, или, скажем, с удовольствием отправили одной рукой на Запад, другой рукой… запись пастернаковского[50]… С удовольствием отправили «Реквием» Ахматовой, когда он к нам попал в самиздате, отправили его за границу[51]. Но относительно вещей, которые имеют к нам отношение, мы как-то были опасливы. И вот, когда Алик делал «Белую книгу»… Я не знала, что он делает «Белую книгу», пока не дошло дело до стенограммы процесса, которую ему надо было вставить. И вот тогда, насколько я понимаю, Ларка сказала Алику, чтобы он обратился ко мне и что у меня где-то в загашниках это дело есть. Приехал Алик, извлёк меня на улицу и после долгих подходов стал объяснять, что у него есть журнал со стенограммой и что ему придётся переводить, делать обратный перевод. Тогда я сказала, что: нет, обратный перевод делать не надо, я Вам эту стенограмму достану. Так она появилась в «Белой книге». Но та стенограмма, которую я тогда отправила, вышла отдельной книжечкой[52]. Только без документов «Белой книги». Она вышла по-английски и по-русски.
РО (обращаясь к Синявскому): Вы что-то вспомнили о рассказах.
АС: Два или три рассказа Вахтина было в самиздате. Я читал. На машинке. «Ванька-Каин» и «Лётчик Тютчев, испытатель».
РО: Это он нам читал… вслух… (Пауза)
МР: Очень был хороший человек. Очень это меня как-то растрогало.
РО: Ещё бы. (Пауза) Большие дискуссии по поводу него (мягко усмехается).
МР: Почему?
РО: Сложный и противоречивый, как любят говорить в советском (мягко усмехается) литературоведении. Нет, я к нему почти до самого конца его относилась очень хорошо. Потом так, некоторые были его… последние уже… сильно руситские [выступления][53]… в дурном, очень дурном [ключе]… В самый последний год его жизни.
МР: И в стенограмме ходило «Письмо старому другу». Первый отклик на процесс.
РО: А мы не знаем до сих пор, кто его автор.
МР: А вы не знаете? А я знаю, потому что автор…
РО: Мы считали, что это Шаламов.
МР: Это Шаламов.
РО: Мы признали, что это письмо Шаламова…
МР (твёрдо): Это Шаламов.
РО:… но мы не проверяли…
МР: С Шаламовым меня познакомила Надежда Яковлевна, вот тогда, как раз, сразу после процесса… И Шаламов тогда же принёс и читал мне «Письмо старому другу». Больше того, из этого письма по моей просьбе Шаламов вычеркнул один абзац. Он вычеркнул абзац про то… про героиню Лару[54], потому что… Там был у него такой абзац, что вот какая героиня Лара, которая уже давно не жена [Даниэля], но тем не менее… она взяла на себя долг… Я сказала, что этот кусок, что «Лара давно не жена», надо вычеркнуть, потому что Юлька[55] тогда как раз рассчитывал, что, может быть, семейная жизнь всё-таки уладится[56]…
Вот. Всё?
РО: Кончено.
Примечания
[1] Неустановленное лицо.
[2] На самом деле студентка Литературного института Надежда Рашеева (1923 — 1964) пострадала из-за участия в работе кружка «Необарокко», организованного в 1943 году учившимся там же Аркадием Белинковым (впоследствии — автором известных литературно-публицистических книг о Юрии Тынянове и Юрии Олеше, бежавшим в 1968 году на Запад). Деятельность этой молодёжной литературной группы, ориентированной на принципы, далёкие от официальных советских идейно-эстетических установок, а также — роман «Черновик чувств» и другие сочинения «антисоветского содержания» (как это квалифицировалось органами ГБ) явились основанием для ареста Белинкова (январь 1944 года), отсидевшего в лагерях 12 с половиной лет. Следом были арестованы и отправлены в лагеря остальные члены кружка, в том числе и Н. Рашеева.
Неточность сведений, дошедших до М.В. Розановой, вполне объяснима, поскольку власти советско-сталинских времён тщательно блокировали возможность получения достоверной информации о деле Белинкова и причинах преследований связанных с ним людей. Вместе с тем, не исключено, что Н. Рашеева могла быть в той или иной степени причастна к переписке стихов Цветаевой. Основания для таких предположений даёт, в частности, свидетельство искусствоведа Е.Б. Муриной, непосредственно общавшейся с другим участником «Необарокко», Борисом Штейном, который «собирал стихи чтимой им Марины Цветаевой, вполне сознавая опасность подобного коллекционирования. Кажется, ему удалось собрать не только её дореволюционные издания, но и какие-то более поздние, а возможно, и рукописные сборники, появившиеся после её возвращения в Москву» (Мурина Е. Белинков в 1943 году // Вопросы литературы. №6. 2005).
[3] Возможно: Британицкая. Фамилия откорректирована по аудиозаписи, в транскрипте неточно обозначена: Пританицкая. Никаких сведений об этом человеке найти не удалось.
[4] Точное название стихотворения: «Вальс с чертовщиной».
[5] К 1950 году оба стихотворения, о которых идёт здесь речь, уже были напечатаны. «Вальс со слезой» впервые появился в сборнике стихов Пастернака «На ранних поездах» (М.: «Советский писатель», 1943); «Вальс с чертовщиной» (под названием «На Рождестве») — в другом, вышедшем чуть позже пастернаковском сборнике «Земной простор» (М.: «Советский писатель», 1945).
[6] Неустановленное лицо.
[7] Ср. со следующим свидетельством И.Н. Голомштока: «отчим Розановой майор политуправления Пограничных войск Левитан, чуть ли не единственный еврей, сохранившийся в этом управлении, как-то вечером принёс его (имеется в виду доклад Хрущёва — Е.Г.) со службы, и мы с удовольствием прочитывали хрущевские инвективы в адрес вождя всего прогрессивного человечества» (Голомшток, Игорь Наумович. Занятие для старого городового: мемуары пессимиста. — Москва : ACT : Редакция Елены Шубиной, 2015. С. 98). На сегодняшний день нет возможности установить, был ли эпизод, упомянутый М.В. Розановой в беседе, раньше или позже этого случая.
[8] Наталья Дмитриевна Солженицына (урожд. Светлова) — математик, общественный деятель, жена А.И. Солженицына (с 1970 года). В 1960-е — начале 70-х гг. была причастна к распространению самиздата.
[9] Речь идёт об отъезде семьи Синявских из Советского Союза в 1973 году.
[10] Речь идёт о возвращении А.Д. Синявского в 1971 году из лагеря.
[11] См. примечание 87.
[12] В отличие от прозы Синявского, издававшейся на Западе в конце 1950-х — первой половине 1960-х гг. под псевдонимом Абрам Терц, статья «Что такое социалистический реализм» была поначалу опубликована без указания имени автора. Именно в таком виде её поместили во 2-м, февральском номере французского журнала «Esprit» за 1959 год. В ходе судебного процесса 1966 года Синявский признал, что является её автором. После этого статья вместе с другими сочинениями Синявского вошла в сборник «Фантастический мир Абрама Терца», выпущенный в 1967 году американским издательством Inter-Language Literary Associates («Межъязыковое литературное содружество») с предисловием Б. Филиппова.
[13] Имеется в виду самиздатский журнал «Синтаксис», выпускавшийся в 1959 –1960-м гг. Создателем и редактором журнала был Александр Гинзбург (см. предисловие к публикации). Вышло в свет лишь три номера «Синтаксиса», поскольку, из-за ареста Гинзбурга в июле 1960 года, его выпуск пришлось прекратить.
[14] См. примечание 94.
[15] Юрий Тимофеевич Галансков (1939 — 1972) — диссидент, поэт. Занимался выпуском самиздата. Участвовал в неформальных поэтических чтениях, проходивших в конце 1950-х — начала 60-х гг. у памятника Маяковскому, и в «митинге гласности», проведенном 5 декабря 1965 года на Пушкинской площади (подробнее о нём см. в предисловии). В 1968 году на политическом «Процессе четырёх» был, вместе с А. Гинзбургом, В. Лашковой и А. Добровольским, осуждён и приговорён к 7 годам заключения. Скончался в лагерной больнице.
[16] Стихи Юрия Галанскова впервые появились в составленном им же и вышедшем в 1961 году (уже после прекращения выпуска «Синтаксиса») самиздатском поэтическом альманахе «Феникс».
[17] Подобная характеристика нуждается в определённых коррективах. С одной стороны, действительно, некоторые авторы самиздатского «Синтаксиса» нашли для себя возможность, не поступаясь творческой честностью, публиковаться в официальной советской печати (Белла Ахмадулина, Булат Окуджава, Александр Кушнер, Глеб Горбовский), или хотя бы издаваться в качестве детских авторов (Генрих Сапгир, Игорь Холин, Виктор Голявкин), писать сценарии для неигрового кино (как это делал Евгений Рейн, чья книга «Имена мостов» лишь в 1984 году вышла с сильными цензурными вмешательствами в издательстве «Советский писатель»). С другой стороны, всё же были среди поэтов, опубликованных в «Синтаксисе», те, кто и в дальнейшем с советской печатью совсем (или — почти) не соприкасался, существуя исключительно в андеграундной, самиздатско-тамиздатской сфере: Иосиф Бродский, Дмитрий Бобышев, Владимир Уфлянд, Сергей Кулле, Сергей Чудаков.
[18] Неточность в датировке выхода первого номера «Синтаксиса», которую далее сама же М.В. Розанова исправляет.
[19] Скорее всего, эти слова Александра Гинзбурга носили лишь одобрительно-эмоциональный характер, обозначали нечто вроде почётного статуса. Крайне проблематичной представляется сама возможность существования механизма подписки в случае самиздатского «Синтаксиса». В доступных нам материалах, касающихся судьбы гинзбурговского издания, никакой информации, проливающей свет на упомянутые обстоятельства, не содержится.
[20] Сам А.И. Гинзбург о своём знакомстве с Пастернаком рассказывал так:
«Я вырос в доме, который смотрел на заднюю сторону Третьяковской галереи. А на переднюю смотрел так называемый дом писателей в Лаврушинском переулке. Я учился в параллельном классе с сыном Бориса Леонидовича Пастернака, с Лёней…
Эта дружба началась где-то с третьего класса, год 1946-47, но поэзией, естественно, никто в третьем классе не интересуется. А где-нибудь в шестом-седьмом классе начинается уже этот интерес» (цит. по: Александр Гинзбург: русский роман / авт.-сост. В.И. Орлов — М.: Рус. путь, 2017. С. 38);
«я (так получилось с детства) крутился в писательских как бы или околописательских компаниях… Я не могу сказать, что я крутился около Пастернака, но мы дружили с его сыном» (Там же. С. 46).
[21] В статье А.Д. Синявского «Литературный процесс в России» эта же информация представлена так: «Пастернак же незадолго до смерти, узнав о выходе рукописного, сшитого сплошь из юношеских стихов нелегального журнальчика «Синтаксис» (на четвертом номере издатель — Алик Гинзбург — был арестован), горько сетовал, что не может пройти в тех студенческих тетрадках по разряду начинающих авторов» (цит. по: Синявский А.Д. Литературный процесс в России. М.: РГГУ, 2003. С. 184).
[22] Эта реплика Р.Д. Орловой в транскрипт не вошла, а в аудиозаписи звучит неразборчиво.
[23] По всей вероятности, речь идёт о подборке очерков Л.Ю. Брик, озаглавленных «Из воспоминаний» и предназначенных для готовившейся, но не вышедшей в серии «Литературное наследство» второй части издания «Новое о Маяковском» (см. примечание 102). По предположению Г.Г. Суперфина, перепечатать эту подборку и снабдить маркой «Самиздат» (или «Самсебяиздат») мог Николай Глазков (см. примечание 43), близко общавшийся с Л.Ю. и О.М. Бриками ещё с 1940 года.
[24] Здесь и в ряде последующих высказываний М.В. Розановой имеется в виду фрагмент воспоминаний Л.Ю. Брик, помещённый под названием «Последние месяцы» в сборнике «Vladimir Majakovskij. Memoirs and Essays», который вышел под редакцией шведских славистов Бенгта Янгфельдта и Нильса Аке Нильссона в 1975 году в стокгольмском издательстве «Almqvist & Wiksell international».
[25] Имеется в виду издание: Brik, Lili. Con Majakovskij / Intervista di Carlo Benedetti — Roma: Editori Riuniti, 1978. Супруга пасынка Л.Ю. Брик, киновед И.Ю. Генс-Катанян характеризует ситуацию с выходом упомянутой книги так: «В середине 70-х ей (имеется в виду: Л.Ю. Брик — Е.Г.) удалось под видом интервью, данного итальянскому журналисту Карло Бенедетти, опубликовать свои воспоминания в Италии на итальянском языке под названием «С Маяковским». Эту книгу она успела подержать в руках незадолго до своей смерти» (цит. по: Гройсман Я. И., Генс И. Ю. Диалог-предисловие. Даты. События // Лиля Брик. Пристрастные рассказы / Составители Я. И. Гройсман, И. Ю. Генс. — Нижний Новгород: ДЕКОМ, 2011. С. 8). После выхода итальянского издания книга была переведена на французский язык и в 1980 году вышла в Париже, в издательстве Sorbier.
[26] См. примечание 99.
[27] Речь идёт об издании: Литературное наследство. Т.65. Новое о Маяковском. М.: Изд-во АН СССР, 1958.
Выход 65-го тома «Литературного наследства» вызвал у властей гнев, в первую очередь — из-за опубликованных в нём писем Маяковского к Л.Ю.Брик. Принятое 31 марта 1959 года постановление Комиссии ЦК КПСС по вопросам культуры, идеологии и международных партийных связей квалифицировало издание «Новое о Маяковском» как «грубую ошибку», перекликающуюся с «клеветническими измышлениями зарубежных ревизионистов», и привело к запрету выпуска подготовленного 66-го тома «Литературного наследства» с его второй частью. В 1985 году Синявский вместе с Бенгтом Янгфельдтом, собрав материалы неизданного тома и дополнив рядом новых материалов, пытались выпустить его в Париже, в издательстве «Синтаксис» (созданном семьёй Синявских), но выход издания не состоялся из-за финансовых затруднений. Не удалось, в силу разных причин, выпустить том со второй частью «Нового о Маяковском» и впоследствии — в перестроечные и постсоветские времена.
[28] Имеется в виду составленное и прокомментированное Бенгтом Янгфельдтом издание «В.В.Маяковский и Л.Ю.Брик: Переписка, 1915–1930», выпущенное в 1982 году стокгольмским «Almqvist & Wiksell international». В 1991 году репринтное воспроизведение упомянутого собрания писем вышло в московском издательстве «Книга» под названием «Любовь — это сердце всего».
[29] См. примечание 99.
[30] См. примечание 100.
[31] См. примечание 99.
[32] Приблизительное воспроизведение по памяти слов Л.Ю. Брик (см. примечание 108).
[33] Точное название статьи Л.Ю. Брик, опубликованной в 3-м номере журнала «Знамя» за 1940 год: «Маяковский и чужие стихи». Именно в ней Л.Ю. Брик впервые сообщила:
«Влюблённый Маяковский чаще всего читал Ахматову. Он как бы иронизировал над собой, сваливая свою вину на неё, иногда даже пел на какой-нибудь неподходящий мотив самые лирические, нравящиеся ему строки. Он любил стихи Ахматовой (по-видимому, Л.З. Копелев в своих репликах припоминает эти слова — Е.Г.) и издевался не над ними, а над своими сантиментами, с которыми не мог совладать».
[34] Имеется в виду книга советолога Абдурахмана Авторханова (1908 — 1997), носящая характер очерков истории деятельности высших эшелонов советско-сталинского режима (с привлечением личных свидетельств автора, входившего до 1937 года в партийную элиту Чечни, и ряда других сведений, скрывавшихся советскими официальными источниками). После выхода в 1959 году в мюнхенском издательстве Центрального объединения политэмигрантов из СССР (ЦОПЭ) «Технология власти» активно распространялась в самиздате.
[35] Анатолий Кузьмич Тарасенков (1909 — 1956) — литературный критик, редактор. Имел неоднозначную репутацию, обусловленную участием в литературно-идеологических проработках сталинской эпохи. В то же время с увлечённостью и энтузиазмом относился к творчеству многих авторов, которых публично осуждал; в особенности — к поэзии Пастернака. Собрал уникальную библиотеку русской поэзии XX века (с 1900-го по 1955 год), в которую вошли абсолютно все стихотворные сборники, опубликованные не только в Советском Союзе, но и в дореволюционной, и в эмигрантской печати (в некоторых случаях — переписанные от руки) — в общей сложности, около 10 тыс. единиц.
[36] В комментариях к 3-му письму А.Д. Синявского, отправленному из лагеря, М.В. Розанова предметно обозначает эту ситуацию: «Одной из моих проблем было — как переслать А.С. те или иные неопубликованные или малодоступные тексты, чтобы их не изъяла цензура. Решение оказалось предельно простым: приписать их себе. Так я стала «автором» некоторых стихотворений из «Воронежских тетрадей» Мандельштама. Синявскому выдумка понравилась, и в этом же письме (9 апреля) А.С. заказывает раннего Заболоцкого, Олейникова и Хармса тем же способом» (Синявский, Андрей Донатович. 127 писем о любви: [В 3 т.]. т. 1 — М.: Аграф, 2004. С. 34).
Упомянутый выше ответ Синявского из раздела письма 3, датированного 9 апреля 1966 года, дословно выглядел так: «стихи замечательные. Продолжай в том же духе, у тебя получается. Финал, правда, несколько отдаёт влиянием Мандельштама, а тебе — как поэту — больше подошла бы, мне сдается, традиция раннего Заболоцкого, Олейникова, Хармса. В сочетании с народным лубком» (Там же. С. 31)
[37] Ср. с приведенным в примечании 111 фрагментом из письма А.Д. Синявского, где по отношению к эстетическим особенностям именно этих, присланных в лагерь стихов позднего Мандельштама также употребляется термин лубок.
[38] у кое— каких книжек отсюда… посылать туда… — имеются в виду книги, которые М.В. Розанова посылала из Парижа в Советский Союз.
[39] Ларка, Лара — имена, которыми в дружеском кругу называли Л. И. Богораз.
[40] Здесь имеются в виду последние слова подсудимых, произнесенные Синявским и Даниэлем на процессе (пояснение особенностей высказывания М.В. Розановой см. в предисловии).
[41] См. примечание 45.
[42] Имеются в виду полный свод записей, подробно фиксировавших ход процесса Синявского и Даниэля.
[43] Борис Борисович Вахтин (1930 — 1981) — писатель, переводчик, востоковед. Сын писательницы В.Ф. Пановой. Работал в Ленинградском отделении Института народов Азии АН СССР, а также — писал прозу и философско-публицистические работы, распространявшиеся в самиздате, публиковавшиеся за рубежом: в альманахе «Метрополь», в журнале «Эхо». Кроме участия в подготовке материалов по процессу Синявского и Даниэля, оказывал содействие подготовке записи суда над Иосифом Бродским, проявлял активность в ряде других неофициальных литературных и общественных событий.
[44] Виктория Александровна Швейцер (1932 — 2023) — литературовед. В 1966 году выступила в качестве составителя и занималась сбором подписей для адресованного XXIII съезду КПСС письма 62-х писателей Москвы, выражавших готовность взять на поруки Синявского и Даниэля. За это была снята с должности литературного секретаря в секции критиков и переводчиков Московского отделения Союза писателей СССР. В 1978 году эмигрировала в США, где на протяжении нескольких десятилетий преподавала в Амхерст-колледже. Подготовила полное, систематизированное издание «Воронежских тетрадей» Мандельштама, вышедшее в 1980 году в американском издательстве «Ардис». Автор книги «Быт и бытие Марины Цветаевой», впервые опубликованной в 1988 году в издательстве «Синтаксис» (впоследствии — переизданной в серии «Жизнь замечательных людей»: М.: Мол. гвардия, 2002).
[45] На этом слове М.В. Розанова делает лёгкий интонационный акцент.
[46] Дружеское и домашнее имя Вяч. Вс. Иванова.
[47] Вячеслав Всеволодович Иванов (1929 — 2017) — лингвист, семиотик, культурный антрополог. Сын писателя Вс.В. Иванова. Зять Р.Д. Орловой. В советские времена преподавал в МГУ (откуда в 1958 году был уволен из-за несогласия с официальной оценкой пастернаковского «Доктора Живаго» и научных воззрений Романа Якобсона), работал в академических институтах. В 1966 году, накануне суда над Синявским и Даниэлем, написал заявление в юридическую консультацию, доказывающее невиновность Синявского. В постсоветский период возглавлял Всероссийскую государственную библиотеку иностранной литературы им. М.И. Рудомино (в 1989-1993 гг.), Институт мировой культуры МГУ, Русскую антропологическую школу РГГУ. В 2000 году избран академиком РАН. В 1992— 2015 гг. был профессором Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, где и жил до конца своих дней, наезжая постоянно в Москву.
[48] Упомянутым здесь каналом была супружеская чета Кишиловых (см. примечание 54), имевшая знакомства во французском посольстве.
[49] На самом деле запись процесса Синявского и Даниэля, о которой в данном случае идёт речь, была опубликована не в журнале «Time», а в номере журнала «New York Times», входившем в воскресный выпуск одноимённой газеты за 17 апреля 1966: https://www.nytimes.com/1966/04/17/archives/the-trial-of-sinyavsky-and-daniel-the-trial-of-sinyavsky-and-daniel.html . Сведения, доходившие о подобных событиях в Советский Союз, зачастую носили неточный характер, и проверить их при условии «железного занавеса» не всегда удавалось. Имело значение в упомянутых обстоятельствах само по себе то, что свидетельство о случае нарушения прав человека в СССР предано огласке, которая благоприятствовала защите подсудимых со стороны мировых общественных кругов. Будучи обнародованной в каком-либо одном влиятельном издании, подобная информация быстро разлеталась по другим ведущим западным СМИ и, соответственно, резонанс подобных публикаций был достаточно мощным.
[50] Фраза оборвана самим респондентом. См. примечание 57.
[51] В конце 1950-х — 60-е гг. Синявские были далеко не единственными, кто, не афишируя подобных действий, передавал за границу через сотрудников посольств (или — приезжавших в Советский Союз иностранцев) ходившие в самиздате неопубликованные произведения, мемуарные, документальные материалы, касавшиеся судьбы и творчества Ахматовой, Мандельштама, Пастернака и др. Нередко в таких случаях одни и те же материалы исходили от нескольких разных лиц, передавались по разным каналам и было заранее неизвестно, какой из отправленных экземпляров удастся быстрее опубликовать на Западе. Даже после состоявшейся публикации отправители не всегда знали, напечатан ли именно тот экземпляр, который посылали они. Среди редких случаев, когда источник, из которого исходил отправленный материал, известен — история первой публикации «Реквиема» Ахматовой. Экземпляр его, на основе которого цикл стихов был издан в 1963 году в Мюнхене «Товариществом зарубежных писателей», литературовед Юлиан Григорьевич Оксман передал Г.П. Струве с помощью американской славистки Кэтрин Фойер. Подробное описание этой истории см. в недавно вышедшей в свет монографии Якова Клоца: Клоц Я. Тамиздат. Контрабандная русская литература в эпоху холодной войны / Я. Клоц — «НЛО», 2024 — (Научная библиотека). С. 86 — 97.
[52] Имеется в виду издание, вышедшее до «Белой книги», но уже после публикации в журнале «Нью-Йорк Таймс» (см. примечание 124): Синявский и Даниэль на скамье подсудимых. Нью-Йорк: Inter-Language Literary Associates, 1966. Запись процесса предваряется в нём статьями Э. Пельтье-Замойской (на французском языке; перепечатано из номера газеты «Le Monde» за 18 апреля 1966 года) и Б. Филиппова.
[53] Имеются в виду публицистические статьи Бориса Вахтина, относящиеся к последнему периоду его жизни, в которых Р.Д. Орлова усматривала ориентацию на идеи русского почвенничества. В интеллектуальных кругах 1960-х — 70-х гг. приверженцев почвеннической идеологии иронически именовали руситами.
[54] Имеется в виду Л.И. Богораз (см. примечание 114).
[55] Дружеское и домашнее имя Юлия Марковича Даниэля.
[56] Формально к моменту ареста Ю. М. Даниэля, произошедшего в сентябре 1965-го, Л.И. Богораз считалась его женой, но фактически они уже почти год были в разводе. После освобождения Даниэля из лагеря в 1971 году семью восстановить не удалось.
