СЕМЬ ИСКУССТВ

Дружил я и со старшим из Полубояриновых – дядей Сашей. Это был очень худой, голубоглазый старик, с совершенно лысой головой, которую он всегда покрывал кепкой. Дядя Саша был фронтовик и убеждённый коммунист. На его примере я убедился, что бывают в природе честные, идейные коммунисты. Надо, правда сказать, что ни до него ни после мне честные коммунисты не попадались…

Михаил Евгеньев

КРИВОЛУЧЬЕ

Два рассказа

Горелкины и Полубояриновы…

В нашей деревне Криволучье у жителей всего две фамилии-Горелкины или Полубояриновы. Они очень разные. Полубояриновы, как правило, высокие, степенные люди, «славянской» как сейчас говорят внешности, а все Горелкины мелкие, чернявые, суетливые какие-то люди. У Полубояриновых на дворах порядок, они держат большие огороды, сады и всё у них растёт и плодоносит. Дети и внуки у них, все пристроены, учатся или в Москве или в Волгограде и приезжают к старикам лишь на лето…У Горелкиных огородов нет, зато детей много, живут они все в основном в родной деревне и обычно проделывают свой жизненный путь начиная с интерната, после лишения родительских прав, потом колонии для малолетних преступников, и, наконец, лагеря или тюрьмы. Я дружил с одним из Горелкиным –Мишкой Цыганом. Мишка был уже не молод, мал ростом, лицом, действительно, похож на цыгана и необычайно для деревенских людей болтлив. Причём говорил он хорошо, умел рассказывать и я любил с ним беседовать. Мишка как и все Горелкины был талантливый рыбак, он ловил рыбу всегда, в любую погоду и охотно продавал мне и другим дачникам. У него было две жены. От одной у него было восемь детей, которые почти все шли по проторенной Горелкиными дорожке от интерната до тюрьмы. Другая жена была как он объяснил для любви. Мишка привёз её из райцентра, где лежал в больнице, сломав себе по пьяне ногу, а она работала там санитаркой. Леночка, как он ласково звал эту даму, была сильно моложе его и лицом похожа на Даунов, хотя синдрома у неё не было. Она была молчалива и улыбчива и ходила по деревне в любую погоду с зонтиком от солнца. Мишка был по-своему талантлив. Однажды я зашёл в его донельзя загаженную детьми и обеими жёнами избу за рыбой и он показал мне стену, на которой висел, как мне показалось, чудный красно-оранжевый ковёр. «Ого, сказал я, где украл?»

«Украл..Засмеялся Мишка, а ты его попробуй сними». Я подошёл к ковру и тут понял, что ковёр был искусно нарисован цветными мелками на белой стене. «Это ты нарисовал?» С удивлением спросил я. «А ты думал, не Леночка же…Она и писать-то не умеет..».

Дружил я и со старшим из Полубояриновых-дядей Сашей. Это был очень худой, голубоглазый старик, с совершенно лысой головой, которую он всегда покрывал кепкой. Дядя Саша был фронтовик и убеждённый коммунист. На его примере я убедился, что бывают в природе честные, идейные коммунисты. Надо, правда сказать, что ни до него ни после мне честные коммунисты не попадались…

У него был старый довоенный ещё грузовичок без номеров, который он всё время чинил и на котором он колесил по округе, помогая самым разным людям, как правило бесплатно, перевезти их скарб или продукты с места на место. Главная любовь и забота дяди Саши был внук Андрей, который жил в Волгограде и приезжал к деду на каникулы. Они всегда были вместе, а когда не по годам крупный, белоголовый и удивительно красивый Андрей уезжал осенью домой из Криволучья, он всегда горько плакал, прощаясь с деревней и любимым дедом-коммунистом. Потом дядя Саша заболел и вскоре умер, ненадолго пережила его и жена баба Настя. Остался жить в избе один Андрей. Родители зачем-то прятали его от армии и отправили жить круглый год в деревню. С годами он необычайно разросся и превратился в настоящего богатыря, правда, детская милость и красота ушли, а в лице появилось осознание своей громадной силы и какая-то тупая невозмутимость. Со мной он перестал здороваться, хотя очевидно узнавал, когда проезжал мимо на дорогом мотоцикле. Он нигде не работал, в деревне говорили, что он связался с бандой во главе с сыном районного прокурора, что у него прячут краденное, что сбывает наркотики…

Когда я в очередной раз приехал летом в Криволучье, я увидал только обгорелую печную трубу и пепелище на месте усадьбы дяди Саши. Местные мне с удовольствием рассказали, что дом, очевидно, подожгли и милиция обнаружила труп Андрея, разбирая пожарище. Его, судя по всему, долго пытали перед тем как убить, а потом сожгли труп вместе с домом. Так погиб последний Полубояринов в нашей деревне, остались там теперь одни Горелкины. Так, наверное, скоро будет и во всей стране нашей…

Дядя Лёня Репин

Дядя Лёня Репин был белой вороной в нашей деревне, в которой все остальные жители были или Горелкиными или Полубояриновыми. Попал он в Криволучье случайно, женившись после войны и ранения на тёте Мане, уроженке этой деревни. Репины были наши ближайшие соседи, и мы с ним как-то сразу подружились и когда я шёл купаться мимо его дома, он обычно поджидал меня и увидев кричал: «Миш, ну, зайди, на минутку, успеешь на речку…». Я обычно заходил, дядя Лёня строго говорил тёте Мане: «Мань, ну неси…». Маня была угрюмая, хитрая старуха, как и все старухи нашей деревни. Она не любила нас москвичей и за глаза звала как и все в деревне «богомолы», вкладывая в эту кличку какой-то осуждающий, негативный смысл. Маня неохотно несла бутылку мутного самогона, заткнутого пробкой из газеты и тарелку с огурцами, сама за стол никогда не садилась, а стояла у двери и глядела на нас осуждающе. Дядя Лёня плескал мне пол стакана мутной жидкости и себе чуть-чуть. Он уже не пил почти, просто поговорить хотелось. Мне тоже не хотелось пить среди дня теплый, пахнущий резиной напиток, но приходилось выпить, чтобы уважить дядю Лёню и послушать его нехитрые рассказы про войну до которых он был охотник…Он рассказывал как встретил войну 18 летним солдатом под Белой Церковью. В первый же день войны немцы налетели на аэродром, когда Лёня Репин утрамбовывал взлётную дорожку на асфальтовом катке. Лёня так испугался налёта, что спрятался в деревянный сортир с толевой крышей около лётного поля и над ним потом долго смеялись немногие уцелевшие лётчики. Рассказывал дядя Лёня и про плен, куда он вскоре попал в самом начале войны и едва выжил в лагере для военнопленных, изготовляя из железной трубки полированные кольца, которые он как-то менял у местных немок, подходящим к колючей проволоке, на хлеб…Потом дядя Лёня заболел раком лёгких, он просил меня тайком приносить ему папиросы, что я и делал, скрываясь от бдительной тёти Мани. В конце августа я уезжал из Криволучья и зашёл проститься с дядей Лёней. Тетя Маня равнодушно кивнула мне в глубину хаты «спит» сказала она. Я зашёл в гудящую от мух и пахнущую мочой комнату, подошёл к исхудавшему до неузнаваемости дяде Лёне, который тихо спал отвернувшись к стене. Я неловко поцеловал его где-то около уха с торчащими волосами и тихонько вышёл из хаты. Больше я дядю Лёню никогда не видел. Правда месяца через два, справляя свой день рождения пятого ноября, я вышел на балкон покурить и вдруг почувствовал, что вот сейчас, в данный момент дядя Лёня умер. Защемило в носу, почему-то остро вспомнилась его хата с жухлыми подсолнухами возле плетня и жаворонок всегда звенящий высоко в небе над Криволучьем…

На следующее лето я снова приехал в Криволучье, сразу зашёл к тёте Мане. Она сидела как всегда на скамейке у плетня, уныло опустив руки. «Умер Лёнька» мрачно сказала она. А вы не помните когда? Осторожно спросил я. «Да, где-то в начале ноября, а вот какого числа не помню…» сказала тётя Маня.

Зато я помню…