СЕМЬ ИСКУССТВ

Пока он открывал заржавленный замок
прозимовавшей дачи, он заметил,
что воздух нов, как откровенный слог
и так же напряжён, и так же странно светел.

Валерий Черешня

ЭХО ДАЛЬНИХ ГОЛОСОВ

* * *
Решительней, ещё решительней
заговори на языке
творительном или винительном,
родным лишь небу и реке,
в огромной безъязыкой власти их
над всем, что дышит и живёт,
и в их согласии, согласии
со всем, что ни произойдёт,
а всё, что повседневно мылится
в твоих натруженных глазах,
внезапно смилуется, смилуется,
и станет так, как ты сказал.

* * *
Всё об одном, всё об одном:
как прохудилось дно
в карманах жизни, и теперь
не сыщешь и потерь.

И стало ясно так вокруг,
что глаз, как лучший друг,
вдруг замечает как легка
дорога в никуда.

И стал настолько невесом,
что пустотой влеком,
в какие пропасти ни ткнись
летишь не вниз, а ввысь.

* * *
Это конец, понимаешь, конец
многосерийного фильма жизни,
где-то вначале мелькнули титры —
ты режиссёра не разглядел.

Тем безнадёжней и тем верней
сердце приковано к слепкам событий
липким пучком узнаваемых нитей,
в кокон сплетающих выжимки дней.

Кокон набит дорогой пустотой,
тело истлело, как труп фараона.
Честностью слова и верностью тона
ты воскресаешь его золотой

облик и носишь его в темноте,
тычась в тупик умирающей страсти…
Тут-то и вспыхнет проектор, как счастье,
тут и сгораешь в дрожащем луче.

ПСАЛМОПЕВЕЦ И БОГ

— К Богу слезит око моё,
локти кусаю,
прожитых дней мёртвое зло
в голос рыдаю.

Жизнь — это вскрик: как же я мог?!
Сердце ослепло.
Господи, как странен итог —
горсточка пепла,

нет и того. Волнами слёз
смыты преграды.
Гол я, и вот: всё, что принёс…

— Больше не надо.

РАННЕЙ ВЕСНОЙ

Пока он открывал заржавленный замок
прозимовавшей дачи, он заметил,
что воздух нов, как откровенный слог
и так же напряжён, и так же странно светел.

Совсем невдалеке, в пятидесяти шагах,
накатывало море и шумело,
роилась пыль в просвеченных столбах,
весенний воздух претворяя в тело.

Он вымел сор и выбросил в костёр,
чей редкий дым летел над чёрным садом,
и ветер с моря беспечально стёр
его кудряшек мимолётных стадо.

И если время создано, чтоб плыть,
стирая за кормой свои эпохи,
то нам, порой, дано его избыть,
коснувшись хоть бы этой дымной крохи.

Ведь запах дыма, стаявшей земли —
весенний тук — добыча Всеблагого,
вернее стад и тех, кто их пасли,
роднят с большой историей живого.

Он вынес мебель, слазил на чердак,
принёс в бидоне ярко-красной краски,
и комнаты застойный полумрак
был потрясён, как ужасом огласки.

Закрашивая за доской доску,
он скрыл навек щербины под кроватью,
где умирала мать, где засыпал тоску,
тоску, тоску за приступом объятий.

Всё ближе к двери — дальше от больных,
родных, прошедших, никогда не бывших,
но ставших ими — память или сны? —
а нынче всё: закрашенных и сплывших.

Так, покрывая слоем новизны,
свои шаги, шаги своих нездешних,
он слился с безоглядностью весны
в её побеге от истоков вешних.

* * *
Если я скажу эту жизнь,
её грозный невнятный рык
чутко вслушавшись переведу
на родной бесполезный язык, —
равновесье на миг обрету.

Ну, а если её промолчу,
дам самой о себе сказать
пляской листьев на голом ветру
(поздней осени смотр на плацу) —
это тоже ей благодать.

И она отблагодарит
птичьим гомоном в гуще аллей
и листвой, что так остро блестит
в мёртвом свете ночных фонарей,
словно истины бич свистит.

* * *
Иная женщина — зверей
послушней Голосу внимает
и, слава богу, то, что в ней,
она сама не понимает.

Ей тело, как тебе — слова,
и в нём, как в маленькой квартире,
та совершенная игра,
которая творится в мире.

В ней правил не было и нет,
зачем они, когда есть пенье,
и осеняет дивный свет
её манящие движенья.

ПЕСНЯ БЛУЖДАНИЙ

Мы снимаем ветхие одежды,
корочку присохшую срываем,
уезжаем в поисках надежды,
к чёрту, надоело, уезжаем.

То, чего мы ищем, не бывает,
а когда бывает — нам не нужно.
Время хлещет и тебя смывает
в ручеёк бессилия. Натужно,

словно мухи в джеме, выползаем
на пригорок жизни — обогреться.
Нас заботы настигают лаем.
Каменеем. И впадаем в детство.

Там была песочница и мама,
и взаимность воздуха и взгляда.
Не было сумятицы и хлама
сожалений. Коих нынче — стадо.

Прошлому на дудочке играем
песенку прощальную, простую
и широким жестом отпускаем
восвояси. И идём в другую

сторону: родимую, пустую…

* * *
Какой-нибудь день,
какой-нибудь выбери день посветлей
из прошлого. Лень,
и солнце садится, и тянется тень
ветвей.

Какой-нибудь дом,
какой-нибудь выбери дом почудней
из прежних. Войдём.
Здесь затхлый покой обречённых на слом
скопившихся дней.

Какой-нибудь страх,
какой-нибудь выбери страх посильней
из детских. Там крах,
там ужас, что всё превращается в прах, —
ясней.

Теперь отстрани,
теперь отстрани эту жалость и грусть
по жизни. Взгляни
в упор и всерьёз: ничего впереди.
И пусть.

* * *
Душа не так уж широка,
всё занято любимым с детства
и, начиная с сорока,
уже для нового нет места.

Так и таскаешь лёгкий хлам
присни… случившегося прежде,
возводишь жизни хрупкий храм
в своей песочнице прилежно.

В нём эхо дальних голосов,
когда-то пробудивших душу,
витает хором вечных слов,
которых время не разрушит.

В нём изначальна и светла
горит зажжённая лампада.
Пока не износил её дотла
жизнь жизни рада.