Виктор Каган: NETлинки-3 | СЕМЬ ИСКУССТВ

Бог или, если в него не верить, обстоятельства пишут сценарий. Каким будет спектакль — дело режиссёра, актёров, художника. Так что не переводи стрелки с себя на Бога или обстоятельства.

Виктор Каган

NETЛИНКИ-3

Когда остроконечники уничтожат тупоконечников, половина остроконечников станет тупоконечниками, которые уничтожат остроконечников, половина из которых …
Берлин … У кофейни, оживлённо жестикулируя, что-то обсуждают два вполне бомжеватых парня … Подхожу ближе: «What is the point of Kabbalah? It’s the same that Dao …»
Если не ты для себя, то кто для тебя? Если ты только для себя, то кто за тебя?
Жить это быть самим собой в отношениях с близкими тебе по душе и духу людьми. Прочее не более, чем прилагаемое, и так или иначе приложится.
Всё более глупое человечество производит всё более умные штуки, не научившись умнее жить.
Всё куда сложнее, чем мы думаем, когда думаем, что всё куда сложнее.
Детство — время, когда твой кот был старше, больше и толще тебя.
Трудно понять другого, а ещё труднее — себя, когда думаешь, что понимаешь другого.
Если тебе не нужна психотерапия, не ходи к психотерапевту, но если не ходишь, а психотерапию поносишь, она тебе точно нужна.
Дети не маленькие. Но многие взрослые размером и душой с крысу.
Выражай мысли так, чтобы их не понимали, и будешь единственным и неповторимым.
Старость наступает, когда человек перестаёт пытаться потрясти мир своими анатомическими достоинствами «А у меня есть …!» и переходит к демонстрации миру наделанного: «Смотрите, смотрите — это я сделал!»
Старость — это когда ты на все лады: «Мама, посмотри как я …!», а никто не оборачивается.
В запасе слов должны быть слова про запас.
Мил и мудр … Два брата — Мудримил и Милимудр воевали с братьями Мудимилом и Милимудом … На знамёнах первых было «Не муди!», вторых — «Не мудри!».
«Мелковато пахал» — сказал о поэзии Варлама Шаламова один дотоле неизвестный мне поэт. Покопавшись в интернете, нашёл его стихи — он из тех, кто «поэтом можешь ты не быть» воспринимает как позволение величать себя поэтом. Я бы сказал, митинговая поэзия с претензией на философскую глубину. Жанр опасный, так как из стихов даже прекрасных поэтов, вдруг на время впадающих в него, поэзия исчезает. Шаламову приходилось слышать о своей «мелковатости» и при жизни:

Говорят, мы мелко пашем,
Оступаясь и скользя.
На природной почве нашей
Глубже и пахать нельзя.
Мы ведь пашем на погосте,
Разрыхляем верхний слой.
Мы задеть боимся кости,
Чуть прикрытые землёй.

Этот дар видеть глубину и знать, где и как глубоко пахать, не задевая кости и отличает поэзию от версификаторства, под лопатой которого кости хрустят и крошатся слой за слоем.

Сужение бытового пространства с повышенным содержанием монотонности и стереотипности изменяет оптику восприятия. И либо начинаешь придавать значение бытия шелушащемуся эпителию быта, либо сквозь него открывается бытие. На что окуляр души наведёшь, то и будет.
Убивая одного человека, убиваем кусок будущего.
«Как было хорошо!» — подумаешь иногда о времени, в котором говорил, что хуже не бывает.
Выбор между сейчас-или никогда и сейчас-и-никогда.
Праздничное сошествие с ума.
Вслед за А.П. Чеховым… Каждый народ имеет своих сволочей для внутреннего пользования и на экспорт. О сволочах — не о народе.
Прагматизм иногда летает на крыльях сказки.
Чем больше мы входит в роль существительного, тем больше его лицо размывается и в потёках проступают рожи.
Взывая, не взвывай.
Мир преподносит одну за другой новости, от которых матом крыть или волком выть или морды бить, и надо три раза глубоко вздохнуть и сосчитать до десяти, чтобы не вываливать всё это на тех, кому так же хреново, как и тебе.
Много разговоров о релокации и эмиграции — о том, как трудно релокантам, как плохо, что за границей счета закрывают, как много депрессий, а в связи со всем этим — надо ли уговаривать бежать и т.д. Эмиграция — это когда прощаешься навсегда и отдаёшь себе отчёт в том, что готовиться нужно к тому, чтобы начать жизнь с нуля; хотеть лучшего и надеяться никому не заказано, но готов ты должен быть к худшему. Релокация — это когда перемещаешься оттуда, где тебе плохо, туда, где, думаешь, будет лучше; обнулять не готов и не хочешь, хочешь сохранить и улучшить, переждать и вернуться. Разница, конечно, не абсолютна, но в принципе релокация и эмиграция это разные ожидания, по которым оценивается жизнь на новом месте. Беден, говорят, не тот-у-кого-мало, а тот-кому-мало. Приходится прежде, чем принимать решение, подумать, чего именно ты хочешь, как и чем готов/можешь за это заплатить.
Под каким соусом (какой-то религии, какой-то философии, каких-то благих намерений и проч.) и на каком столе (педагогики, психотерапии, медицины, наук и т.д.) ни подавался бы тоталитаризм, он остаётся тоталитаризмом. Когда на нём настояна культура, он проявляется во всём — даже в борьбе за демократические ценности.
Мнение суть продукт интерпретации факта, воспринимаемого сквозь призму мнения.
Убавь жару в голове, чтобы не отдирать потом от черепа пригоревшие мысли.
Гунькин по пути в Лувр увидел на рекламе мыла девицу с такими сиськами и попой под мыльной пеной, что замер в немом восхищении. Пунькин едва оторвал его, напомнив, что Лувр скоро закроется, а они ещё не отметились. Гунькин, оглядываясь на рекламу, уныло поволокся за Пунькиным и вскоре остановился перед Венерой Милосской: «Не, ну ты мля скажи, что за фигня!? Что, не могли руки бабе пришпилить?». Пунькин объяснил ему, мол, что откопали, то и стоит заради исторической правды. Гунькин сказал, ладно, пошли к этой, как её, мадонне! И они пошли. И пришли. Гунькин посмотрел на Монну Лизу из-за спин экскурсантов, потом раздвинул их и воткнулся носом в стекло, перепугав музейных служек, чуть не нажавших тревожную кнопку, потом посмотрел, зайдя справа, потом — слева, потом послушал симпатичную экскурсоводочку, что-то дундевшую группе японцев, потом сказал Пунькину: «Фигня полная! И офигевших полно! Пошли отсюда!». В Мухославске Гунькин часто рассказывал о посещении Лувра и о том, как прекрасна «Мадонна»— и на лице его сияло то самое, огорошенно-счастливое выражение, что было перед рекламой мыла.
Речь — для выражения на разных языках чувств и мыслей, многие из которых выражаются только на языках рычания, визга, шипения.
«Это время прекрасно тем, что оно всем дало определиться» — не я сказал. Друг может оказаться врагом, враг — другом. Цена определения высока, но не платить её, сколько ни талдычь о своей якобы нейтральности, ты не можешь. Вопрос лишь в том, что будешь делать с этой определённостью.
Рождаются самые лучшие, и умирают самые лучшие, и уезжают самые лучшие, и остаются самые лучшие … Остальные тем временем правят миром, в котором они рождаются, уезжают, остаются и умирают.
Война, как клоп яйца в стены, закладывает свои семена надолго вперёд в будущее. Их уже столько, что заложенного хватит до сноса.
Самая частая травма детства — забиваемый в душу гвоздь уверенности в том, что в детстве обязательно есть травма.
Воспеваемое, героизированное, облагороженное летописцами, поэтами, художниками прошлое насилие вдохновляет эстетику насилия и новое насилие.
Не модно нынче на Ленина ссылаться, но вот запомнилось ещё из институтского курса марксизма — за буквальность не отвечаю, только за смысл: отказываясь от философии, вы окажетесь в плену наихудшей. О том же Л.С. Выготский в «Историческом смысле психологического кризиса»: «Естествоиспытатели воображают, что освобождаются от философии, когда игнорируют её, но они оказываются рабами в плену самой скверной философии, состоящей из мешанины отрывочных и бессистемных взглядов…». Часто вспоминаю это, читая записи объявляющих себя ни от кого и ни от чего не зависящими, мыслящими исключительно самостоятельно — этаких парящих над миром человеческих страстей, над истеричными толпами и т.д. белых и пушистых ангелочков, на все голоса повторяющими бред одной из толп.
Кесари перекраивают мир под себя, борцы спасают мир, пастыри с дубинами в руках пасут мир в сторону неба, умные дурачатся, дураки бодаются с мыслью, а Бог, покусывая травинку, задумчиво глядит как весело катится от него колобок Земли …
У Меши Селимовича в «Дервише и смерти»: «Всё будет, как будет, и моя вина, если это вина, лишь в том, что я таков, каков есть». И ещё говорят: «Уходящего отпускай, это значит, что ты в его или он в твоей жизни сыграли свою роль». На том моё уходящему спасибо и, надеюсь, его мне, а нет так нет. Жить дальше свою жизнь, оставаясь собой.
На золотом крыльце сидели царь, царевич, король, королевич, сапожник, портной … в дом было не войти.
«Не усложняй» — сказал дурак. «Не упрощай» — сказал умный. Договорились не ссориться — умный дал дураку ума, дурак дал умному простоты и получились два полудурка.
Обмани себя и после этого с чистой совестью говори правду.
Альтруист это эгоист, получающий удовлетворение от делания другим того, что хочет себе.
И нет печальней в мире повести, чем требовать от власти совести.
Как много критиков похожих на человека с аносмией, считающего, что поскольку у него есть нос, он может выступать в роли дегустатора запахов, и делает это с таким менторским апломбом, который настоящим дегустаторам и не снится.
Вышла Златовласка замуж за скупого рыцаря и живёт в подвале каменном.
Всю жизнь пробродил учёный кот по цепи над пропастью своей учёности.
«Правильно ли я вас понимаю?» — «А себя-то ты понимаешь?!». Если думаешь, что понимаешь человека лучше, чем он сам, ты не понимаешь ни его, ни себя.
Что бы мир ни позволял и не позволял тебе, что позволять и не позволять себе, решаешь только ты сам.
Чувствуя себя в ж…, трудно бывает разглядеть, что она твоя собственная, и объяснить себе, как и чего ради залез в неё и сидишь в ней.
Как много сил, времени и душевных сил человек тратит на возведение собственных несостоятельностей в степень философии.
Самая большая глупость — не делать глупостей.
Призывы к отмене той или иной культуры — погромные вопли бескультурья.
У психологии два полушария, одно объясняет неизвестное на языке науки, другое — давно известное на языке метафор. Время от времени ей делают лоботомию, рассекают мозолистое тело или ампутируют оба полушария, чтобы посмотреть, что получится.
Пока не слишком понятно, позволят ли технологии полностью реализовать человеческую сущность … или сучность, или сучность и есть суть сущности его…
Старость это время, когда, если можешь хотеть, можно делать, что хочешь, если можешь.
Главное преимущество старости не в том, что она якобы преимущество, а в наконец понимании — осталось так мало, что удельная радость минуты/часа/дня повышается в разы и глупо мешать себе переживать эту радость.
Если жизнь конечна, разве может быть в ней индивидуальный смысл? — Жизнь, конечно, конечна. И смысла в ней никакого … кроме наших индивидуальных проживания и переживания её бессмысленности в бесконечной Вселенной.
Человеческое — не синоним человечного.
Добро без доброты — зло.
Жизнь это процесс, а не результат.
Проходя мимо зеркала: «Не тычьте мне! Мы с вами не знакомы».
Если бы каждый строил свою жизнь по тем идеалам, за которые люди гробят друг друга, не было бы войн. «Раскатил губу» — сказал Бог.
Дурак отошёл в лучший мир, оставив потомкам в наследство мешок записей чужих мудрых мыслей.
Нашёл истину, но так и помер, не достукав, что с ней делать.
— Хочешь, чтобы всё было в шоколаде?
— Хочу, Господи.
— А зачем?
— Прости, Господи, но жизнь такое говно…
— И ты хочешь, чтобы оно было в шоколаде?

Реальность — самая поразительная антиутопия.
Поэзия живёт в пространстве между сказуемым и несказуемым, скáзанным и несказáнным.
Начало без конца и конец без начала тянут руки друг к другу и не могут дотянуться.
Душа прекрасно обходится без психологии, психология без души скукоживается до формулы.
Написание книги — счастливое время. Впрочем, это ведь не только с книгами. И дни творения, наверное, для Творца были куда как счастливее последующих миллионов лет наблюдения за тем, что натворил.
Ненависть — любовно выращиваемый чирей тщательно скрываемого от себя и других чувства собственной никчемности.
Высокомерие — измерение ценности себя и других в письках при подложенном в свой гульфик огурце.
Достанет ли тебе сил пережить своё бессилие, не перестав быть собой?
Сизиф одурачил Танатоса задолго до открытия закона перехода количество в качество.
Это не конец — это только начало … из удобряемых высокой культурой масс прорастает не культура масс, а массовая культура, что ускоряется по мере проникновения овладевших массовой культурой в культуру
Если, как в математике, посокращать выражение до конца, то большинство высказываний в Сети сведутся к: «Я люблю/делаю то-то и так-то» или пошире: «Я люблю/делаю то-то и так-то, а то, что и как любишь/делаешь ты, то дерьмо собачье».
Демократии должны вызревать, беременности ими нельзя укорачивать — получаются выкидыши, недоноски, уроды.
Настой разрухи на крови.
Всё меньше и меньше знакомых имён, а те, что знакомы тебе, не знакомы всё большему количеству людей.
Бог или, если в него не верить, обстоятельства пишут сценарий. Каким будет спектакль — дело режиссёра, актёров, художника. Так что не переводи стрелки с себя на Бога или обстоятельства.
Бог, нуждающийся в том, чтобы его славили, это творимый тварью по своему образу и подобию образ Творца.
Есть вещи, знать которые не хочешь, а не знать нельзя и не можешь.
Мир для своего существования не нуждается в моей вере и, если я не верю в него, его нет только для меня.
Интерпретация как инструмент работает, интерпретация как заключение — часто лишь скрывающая свою пустоту интертрепация.
Прогресс измеряется тем, насколько вчерашние ошибки кажутся хуже сегодняшних.
Истерики спекулируют истерией и даётся им сторицей.
Графоман — натуральное удобрение литературы. Главное — не путать его с плодами.
Оставаться собой в кривом зеркале времени — вот и всё, что можешь. Не так уж мало.
Уже никогда не пойду покупать иголки для примуса и слюду для керогаза … Сегодня заикнулся 11-летней внучке, говоря о своём детстве летом в городе, что, мол, главными развлечениями были эскимо, газировка и соки, знаешь, что такое газировка? Пришлось рассказывать про стойки, полоскавшиеся холодной водой стаканы, газировку за копейку просто с газом, за три ещё и с сиропом, а соки из стеклянных пирамид наливала продавщица и для томатного был стакан с солью и стакан с водой для ложки для соли, а на вокзалах у бачка с водой кружка на цепи … Но вот насчёт следов не согласен. Не так давно проживали жизнь, не зная, как выглядели в детстве, о своей внешности знали только по отражениям в зеркале, самоваре или луже и т.д. и т.п. Сказки детям на ночь сами сочиняли. Стишки, может быть, и писали, но кто их видел после нашей смерти, да и до неё тоже? Мы оставляем так много следов, что уже и сами в них разобраться не можем, а уж как после нас разбираться будут — и вовсе бог весть. Поэтому не плакать надо, что канем в безвестность, ничего по себе не оставив, а подумать, что оставим — сэлфи на фоне сада или на фоне нашими руками удобренного человечиной и пеплом поля для сорняков? Это я не к тому, что мне грустная ностальгичность текста не по душе — как раз по душе. Просто вопрос не в том, что мы, якобы, растворимся без следа, а в том, какие следы оставляем. И вообще: «Нет, весь я не умру» (А. Пушкин) или «Я весь умру. Я повторяю — весь» (О. Чухонцев). Я весь не весь умру.
Сколько же нас живых греется в тени ушедших и уйдёт, не отбросив тени, в которой кто-то мог бы погреться …
Жлобство — гордящееся собой и рвущееся заведовать жизнью других агрессивное невежество.
Иных уж нет, а те не эти и эти как-то не свои.
Просыпается вовремя, но мимо.
Утверждающий Я свободен просто никогда не отбегал дальше, чем на длину поводка.
Язык живёт, не приходя в сознание, отравленное языком.
Из всей себя уважала только ещё не начавшую протухать тушку
Каждый знает о себе немало того, что знать смертельно не хочет и позволяет себе не знать.
Толерантность — уважение к праву человека быть таким-какой-он-есть и его ответственности за то, что он делает.
Нейтральность — научившийся жрать из обеих охапок Буриданов осёл.
Я, как все, не такой, как все.

Что б мне гулять тудой-сюдою
в аллеях райских биссектрис
и над прозрачною водою
в себя глядеться, как Наркис?
Но не даны мне эти цацки —
не вышел рожей ни в дугу.
Бреду я бездорожьем ацким
обgooglенный по немогу.

Желавшим стать из ничего всем никто не рассказал, что у них ничего не будет кроме них самих.
Философия — любовь к мудрости. Но многие занимаются ею профессионально. Вот она, оказывается, третья древнейшая.
Как всё-таки фотография — уж не говорю о кино и видео — изменила жизнь. Ещё пару столетий назад мы не могли бы посмотреть на себя, родителей, друзей в длиннике жизни … И, похоже, не слишком задумываемся о том, как это нас меняет.
Мысль подобна растению — нет такого, на котором не заводились бы паразиты, но судить по ним о мысли едва ли стоит.
«Мы в ответе за тех, кого приручили» (Экзюпери). Приручаться или нет — ответственность приручаемого. Отвечать не вместо, но вместе — каждый за свою долю.
Троллить на русском хорошо выражается словом, когда-то подаренным мне пациентом подъебенивать. В XXI dtrt движимое своими комплексами существо, которое подъебенивает, как раз за разом щиплет лягушачью лапку и получает сладко-садистическое удовольствие, когда она дёргается. Обычно оно считает это проявлением чувства юмора, которого лишены подъебениваемые.
Судить других — самый лёгкий и самый обманчивый способ избегать суждения о себе.
За жалобами на одиночество слишком часто скрывается страх поговорить с самим собой.
Не болеть и не стареть невозможно, но можно позаботиться о том, чтобы делать это по возможности красиво.
Проникнуть в тайны своего мышления много труднее, чем в тайны мышления.
Божий дар достаётся даром, но может даром и пропасть.
В одержимости больных заявляет о себе доведенная до абсурда одержимость здоровых.
Удивительное свойство чёрно-белого фото — передаёт смыслы, а не иллюстрирует их.
Жарко лето. Летом плача, я смотрю с тоскою в ложки и скучаю по гаспачо, по рассольнику, окрошке, пиву, квасу без разводки и глотку холодной водки. И пока пою про это пролетает нафиг лето и дыханье сентября говорит: «Ты это зря!».
Похоже, этот мир спасёт только полная лисистратизация — с учётом новых прогрессивных веяний в области полов и гендеров, когда те, кого, перестанут давать тем, кто, пока войны не прекратятся.
Поэзия, если её не сводить к пусть даже и прекрасной версификации, всегда расширение реальности, схватывающее больше, чем осязаемая реальность, обращённое не столько к собеседнику на расстоянии слуха в этом пространстве-времени, сколько к миру и мирам («Скучно перешёптываться с соседом. Бесконечно нудно буравить собственную душу. Но обменяться сигналами с Марсом — задача, достойная лирики, уважающей собеседника и сознающей свою беспричинную правоту. Эти два превосходных качества поэзии тесно связаны с «огромного размера дистанцией», какая предполагается между нами и неизвестным другом — собеседником» — О. Мандельштам). Она — отражение, раскрывающее больше, чем конкретика отражаемого. Она несводима к тому, из чего растёт (А. Ахматова). В ней рождаются и раскрываются не столько факты, сколько их значения, не столько типы, сколько архетипы, не столько сегодня, сколько вчера, завтра, вечность. Не потому ли давно написанное может звучать сегодня если не как пророчество, то как пров и́дение? Поэтому всегда испытываю наждачное чувство неловкости, когда прочтение и обсуждение поэзии опускают её на уровень сообщения в газетной ленте новостей.
Взрослея, оказываешься перед выбором — строить себя или расчёсывать выскочившие в родительской семье гондурасы.
Шизофрения — шлак гениальности.
Освободиться от прошлого, что отжать ром из ромовой бабы — ни бабы, ни рома.
Остерегайся говорящих о себе: «Я добрый».
Золотушное золото детства.
Лечить и лечиться надо по возможности быстро, а выздоравливать по возможности медленно.
Пёсик Фафик сказал, что нет собаки, на которой нельзя наловить блох. Умная собака ловит блох на себе, дурная — на других собаках, со всей своей дури называя это то критикой, то альтруизмом.
Доброта спорадична, злобность эпидемична.
К проблеме ИИ — это интеллект или ум? Ум задаёт вопросы, ставит задачи, а интеллект отвечает и решает. Интеллект — орудие, инструмент ума. Ум субъектен, интеллект — нет. Ум страстен, интеллект бесстрастен.
Нет изобретения на пользу, которое человек не обратил бы во вред. Но это характеристика человека, а не изобретения.
Что правый, что левый, что любой другой фашизм начинаются со сведения сложного к дурной простоте и превращения её в идею, которой служат вместо того, чтобы она служила.
Зайцы косят под медведя. Сороки — под орла. Черви — под удава. Все хотят закосить и денег накосить. Бог чешет в затылке: «Ну и накосячил я!»
Думая о тех, кого называем нелюдями, как о не людях, расчеловечиваем их и хотим, чтобы их не было, но на место каждого из них приходит новый … Думая о тех, кого называем нелюдями, как о людях, увеличиваем возможности понимать, предвидеть, предупреждать и останавливать их опасные действия. Стоит решить, что другие — нелюди, или что все нелюди тоже люди, как жизнь без лишних слов показывает как ты ошибся..
Homo massculturis — интеллект у него, м.б., и выше, чем у шимпанзе, но умишко пользуется интеллектом дебиловато.
Застолье физическое — отличный, однако только гарнир к памяти о том, что было не с нами, но без чего не было бы нас.
Ветрá на Земле нынче такие, что даже Орлеанская Дева могла бы зачать перекрёстным опылением.
По дорогам души лучше ходить босиком — ноги, может, и порежешь, но дорогу чувствуешь.
Воюем за своё право сказать нет, не умея и не зная, чему сказать да.
Чудеса это то, что на самом деле не влезает в наши представления о том, как всё на самом деле.
Неуважение к противнику превращает бой в драку.
Струйки живой воды в океане мёртвой.
Что угодно в интернете, нет сокровищам конца. Вот и нынче наши сети притащили мудреца. Тот напряг кору извилин — я, идьёты, не сервилен, я на званья не гляжу и я вот что вам скажу … И как сказанёт: «Илон Маск, действительно, гений. Даже Леонардо в сравнении с ним — дитя-несмышлёныш, жалкий механицист».
Впавший в роль учителя и знающий себе цену учитель различаются примерно, как пытающийся пройтись женской походкой сержант морской пехоты и Мэрилин Монро.
В обычном бытовом сочувствии, если приглядеться, нередко можно увидеть причудливую в своей закономерности смесь страха, что и со мной может быть так, и удовлетворения, что этого нет, создающих отстранённость, защищающую от сопереживания. Такое сочувствие, действующее с самыми благими намерениями, по существу направлено на избавление сочувствующего от неприятных эмоций: внутренний голос себе — «Господи, лишь бы это закончилось! Душа разрывается!», а другому — «Да что ты? Брось, не бери в голову! Всё это ерунда. Улыбнись — всё прекрасно!» и вот уже не страшно, и ты такой чуткий и замечательный.
Диалектика старости — закон единства и борьбы противоположностей: в башке уже столько всякого, что как не сказать, но понимаешь, что не надо.
Боль, через которую не набрался сил пройти, будет ходить по тебе.
Человек: Бог?
Бог: Да.
Человек: Что для тебя миллион лет?
Бог: Секунда.
Человек: А что для тебя миллион долларов?
Бог: Цент.
Человек: Мог бы ты дать мне цент?Бог: Подожди секундочку.

Истерика — катализатор перехода драмы в трагифарс.
Массовизация образования ведёт к тому, что оно размазывается по мозгам всё более тонким слоем.
Токсичный человек вызывает у меня аллергию и не чувствителен к исправно выделяемому мной яду.
Смотрю, как в одного, другого, третьего летят камни. «Кто безгрешен …» … И кажется иногда, что разница между тем древним и нынешним передовым временем в том, что сегодня вместе с ней забили бы камнями и Его, а заодно и не имеющих в руках камня.
Всё чаще убеждаюсь в правоте Дмитрия Леонтьева, заметившего, что труднее всего заподозрить в духовности много говорящих о ней.
Слова «моя деятельность», «мои произведения», «моё творчество» вызывают массу сомнений по поводу сказавшего их.
В споре двух умов часто побеждает глупость.
Золото детства намывается по крупинке из золотухи жизни.
Быть собой значит сегодня быть не таким, как вчера, и завтра — не таким, как сегодня.
Если у тебя нет сейчас — тебя нет, если у тебя есть только сейчас — тебя тоже нет.
Гвоздь прошлого раздирает душу и скрепляет её после перелома.
Чтобы забыть — надо помнить, чтобы помнить — нельзя забыть.
Светлячки памяти видны только в темноте.
Вчера это сегодня, увиденное завтрашними глазами.
Прыжок из прошлого в будущее — профуканное настоящее.
Настоящее — момент диалога прошлого и будущего.