СЕМЬ ИСКУССТВ

Иными словами, по этому фрагменту видно, что Синявские были осведомлены о том, что Шаламов — автор «Письма». Тем не менее, факт такой осведомлённости не тождественен факту знакомства с изначальным текстом статьи. В данном случае подобный момент имеет значение, поскольку рукопись статьи в архиве Шаламова, находящемся в РГАЛИ, отсутствует (а к определённой части материалов, не вошедших в этот, основной корпус архива писателя, у общественности пока доступа нет).

Ефим Гофман

РАИСА ОРЛОВА, МАРИЯ РОЗАНОВА, АНДРЕЙ СИНЯВСКИЙ: «ТАМИЗДАТ СПЛОШЬ И РЯДОМ ПРЕВРАЩАЛСЯ УЖЕ В САМИЗДАТ»

Предисловие, публикация и комментарии Ефима Гофмана

 

(продолжение. Начало в № 10/2025)

Не случайно никто из участников публикуемого разговора о самиздате не подписал появившееся весной 1987 года предвзятое, жёлчное групповое письмо «Пусть Горбачёв представит нам доказательства», под которым стояли имена не только заметных идеологов, но и некоторых видных представителей творческой среды «третьей эмиграции». Таким же закономерным, обоснованным было то, что Мария Розанова и Андрей Синявский, Раиса Орлова и Лев Копелев охотно, с большим удовольствием вошли в состав не очень большой, но достойной эмигрантской группы, встретившейся в марте 1988-го года, в музее Луизиана, под Копенгагеном, с активно поддерживавшими перестройку деятелями культуры из Советского Союза. Материалы этой исторической трёхдневной конференции под названием «Роль творческой интеллигенции в процессе реформ в Советском Союзе и перспективы на будущее» были достаточно скоро после её окончания опубликованы в 21-м номере « Синтаксиса». Сейчас, перелистывая страницы этого, уже старого, журнала, с чувством глубочайшей досады и скорби приходится констатировать, что направление, в котором пошла, в итоге, и страна, становившаяся поначалу на путь демократизации, и вся мировая история, оказалось весьма далёким, имеющим крайне мало общего с надеждами участников встречи. Высоты их помыслов, человечности устремлений подобное положение, в любом случае, никоим образом не отменяет, и — наверняка будет возникать потребность к возвращению, к обдумыванию обсуждавшегося тогда, в 1988-м, на Луизианской конференции (равно как и — на других собраниях, встречах подобного рода), если сегодняшнему беспределу и одичанию будет положен конец…

Вернёмся, однако, к публикуемой беседе и затронутым в ней конкретным темам. Часть информации, присутствующей в разговоре, за минувшие десятилетия уже так или иначе вошла в интеллектуальный обиход. Вместе с тем, есть в материале и сведения, которые не были ранее нигде представлены. К ним, в частности, относятся и — ценные сообщения о том, как начинались занятия Александра Гинзбурга «Белой книгой», и — сведения о том, каким образом сумел Синявский вынести за пределы лагеря фрагменты рукописных книг секты иеговистов (другое её название: ильинцы), вошедшие в книгу «Голос из хора».

Ранее неизвестным, достаточно неожиданным является и тот момент, который обозначен в конце беседы. Речь идёт об обстоятельствах, касающихся истории знаменитой статьи Варлама Шаламова «Письмо старому другу». Упомянутое мощное публицистическое выступление, как известно, вошло всё в ту же, уже не раз упоминавшуюся нами «Белую книгу». Имя Шаламова в публикации отсутствовало, материал был предупредительно подан как анонимный, и — заметим! — при жизни писателя его авторство никем не предавалось публичной огласке.

Помимо всего прочего, сам Александр Гинзбург, составляя сборник, точно не знал, кем эта статья написана. «<…> о том, что автором «Письма старому другу» был Варлам Тихонович Шаламов, окончательно я узнал, когда уже вышел из лагеря (то есть, после 1972 года — Е.Г.). Мне сказал об этом Леонид Ефимович Пинский»[1], — так сообщал Гинзбург значительно позже, в 1986-м, когда решился открыто представить эту информацию. К тому времени, однако, уже был опубликован автобиографический роман Синявского «Спокойной ночи», завершённый всё в том же 1983-м году. Во второй главе книги автор рассказывает, среди прочего, о том, как жена, приезжая к нему в лагерь, сообщала о важных событиях в письменном виде (учитывая, что разговоры в комнатах для свиданий неизбежно прослушивались). То есть, в предельно сжатом, конспективно-телеграфном стиле приводила в специальной тетрадке, к примеру, имена людей, выступивших в защиту осуждённых писателей: «Арагон, Твардовский <…>. Эренбург <…> Шаламов. Старому другу»[2].

Иными словами, по этому фрагменту видно, что Синявские были осведомлены о том, что Шаламов — автор «Письма». Тем не менее, факт такой осведомлённости не тождественен факту знакомства с изначальным текстом статьи. В данном случае подобный момент имеет значение, поскольку рукопись статьи в архиве Шаламова, находящемся в РГАЛИ, отсутствует (а к определённой части материалов, не вошедших в этот, основной корпус архива писателя, у общественности пока доступа нет). Такие обстоятельства укрепляют имеющийся у некоторых исследователей соблазн поставить тот факт, что Шаламов является автором «Письма», под вопрос. Отголоски подобных настроений ощущаются в комментариях В.В. Есипова к публикации «Письма» в самом представительном на сегодняшний день собрании сочинений Шаламова, вышедшем в 2013 году. «<…> письмо, несомненно, редактировалось»[3], — подобное заявление делает исследователь и далее указывает конкретные места статьи, которые, по его представлениям, не могли быть написаны Шаламовым. А чуть ниже — обозначает ситуацию в режиме нарочитой неуверенности: «авторство Шаламова (или его причастность к этому письму)»[4].

В свете этих обстоятельств чрезвычайно значимым представляется присутствующее в беседе сообщение М.В. Розановой: «Шаламов <…> принёс и читал мне «Письмо старому другу». Больше того, из этого письма по моей просьбе Шаламов вычеркнул один абзац». То есть, ни о каких расхождениях с хорошо известным Синявским текстом «Письма», помещённым в «Белой книге» (за исключением одного-единственного вычеркнутого и не вошедшего в неё абзаца, содержание которого оговаривается в интервью), речь не идёт. Соответственно, для утверждений, что статья Шаламова претерпела какие-либо искажения и существенные идеологические вмешательства со стороны её первых публикаторов, оснований, на наш взгляд, нет.

***

Основой публикации является транскрипт беседы, сверенный с исходной аудиозаписью и отредактированный. За предоставление нам этих материалов, содержащихся в архиве Исследовательского центра Восточной Европы при Бременском университете (FSO 01-086), выражаем благодарность архивистам отдела Советского Союза и стран бывшего СССР: Татьяне Двинятиной и Алесе Кананчук.

Чрезвычайную признательность за разрешение на публикацию беседы выражаем Егору Андреевичу Синявскому.

За важные для нас консультации и ценные, необходимые для наших комментариев сведения и материалы благодарим Елизавету Евгеньевну Давыдову-Пастернак, Марию Николаевну Орлову, Марию Александровну Реформатскую, Павла Михайловича Литвинова, Габриэля Гавриловича Суперфина, Лазаря Соломоновича Флейшмана.

За содействие и поддержку, оказанную нашей работе, выражаем признательность Ирине Евгеньевне Винокуровой, Вере Владимировне Калмыковой, Ольге Фоминичне Ладохиной, Людмиле Георгиевне Сергеевой, Вилле Емельяновне Хаславской, Светлане Шнитман-МакМиллин, Марии Классен, Катарине и Райнхарду Майерам, Николаю Константиновичу Кудряшёву, Павлу Марковичу Нерлеру.

Особая благодарность Геннадию Валерьевичу Кузовкину за знакомство с материалами уникальной коллекции Исследовательского центра Восточной Европы при Бременском университете, относящимися к проекту, посвящённому истории самиздата.

ЕФИМ ГОФМАН

БЕСЕДА РАИСЫ ОРЛОВОЙ С МАРИЕЙ РОЗАНОВОЙ И АНДРЕЕМ СИНЯВСКИМ

17 АПРЕЛЯ 1983 ГОДА

ЧАСТЬ I

Раиса Орлова (далее — РО): Андрей Донатович, расскажите, можете ли Вы вспомнить, когда Вы впервые увидели произведения самиздата, что это были за произведения, что Вы про это помните и знаете?

Андрей Синявский (далее — АС): Тогда это даже самиздатом не называлось. Я думаю, что это прежде всего были стихи. Стихи Цветаевой, Пастернака, Мандельштама, которые не были изданы. Некоторые из них считались не то, что криминальными, но, во всяком случае, нежелательными идеологически. Например, «евангельские» стихи Пастернака из романа «Доктор Живаго»[5]. Всё это переписывалось. Иногда от руки, чаще на машинке. Конечно, размножалось, копии давались друзьям. По-моему, это прежде всего и было самиздатом.

РО: Можете ли вспомнить, какие это были годы? Хотя бы прибли­зительно? Ваши студенческие?

АС: По-моему, кое-что… Я кончил университет в 49-м году, то есть в самое мрачное время. Там тогда в полном смысле, конечно, [стихи] в списках не ходили.

Я кое-что переписывал, но для себя, или ещё кому-то показывал. Но это не было «хождение». Когда стало ходить? Я думаю, что всё-таки сразу после смерти Сталина.

РО: Помните и знаете ли Вы что-нибудь об истории термина?

АС: Я слышал версию, что это придумал поэт Глазков[6]. Он очень остроумным человеком был. Какие-то его вещи не публиковали, он их сам перепечатывал и писал: «самиздат».

РО: «Самсебяиздат»[7] написал. Я видела эту тетрадь…

АС (мягко усмехаясь): Может быть, так.

РО: А других не знаете вариантов?

АС: Других вариантов? Нет, не знаю.

РО: А после стихов? Дальше?

АС: После стихов пошли вещи уже более серьезные. Наш большой друг, например, Игорь Голомшток[8] взял и перевёл Кёстлера[9]. Это стало ходить в списках.

РО: Я забегу вперёд тогда немножко и спрошу Вас, почему Вы своих произведений не давали в самиздат?

АС: Потому что я очень конспирировался. И потом, было сразу рассчитано на публикацию «там»[10], на тамиздат. И среды у меня особой не было, то есть были друзья отдельные, которые даже зна­ли, которым я даже иногда вслух читал свои вещи. Но это не было средой какой-то.

Мария Розанова (далее — МР): Мы тщательно следили, чтобы ни одна копия, ни одна рукопись не попала в самиздат. Мы никогда не выдавали никому ничего из дому. Больше того, как только вещь переходи­ла границу, отправлялась за границу, рукопись или уничтожалась, или запрятывалась так, что её больше в руках не было. И потом уже иногда давали читать книжку эту, но это уже тамиздат.

РО: Какую роль сыграли произведения самиздата для Вас как для писателя, для интеллигента, для человека просто?

АС: Очень большую роль, потому что для меня через такие вот вещи устанавливался контакт, для меня лично очень важный, с литературой начала века, прежде всего. Причём, тут уже, конечно, попадали иногда и тамиздатские книги типа Бердяева, которые уже в виде книг ходили. Для меня это было прежде всего наведение мостов с русской литературой начала XX века. Но кроме того я помню, в самиздате стали ходить вещи, уже напечатанные на машинке или [размноженные] фототипическим способом. Это я помню до ареста. Например, у меня у самого был и я передал дальше «Новый класс» Джиласа[11] в рукописи, сделанной фототипическим способом. Потом [был] Орвелл[12], «Скотский хутор»[13].

РО: Не знаете, в чьём переводе [был] Орвелл?

АС: Не знаю[14]. А потом уже стали, после лагеря[15], [появляться] какие-то вещи, написанные в России, но ещё не изданные.

РО: Какие-нибудь примеры можете [привести]?

АС: Я помню даже вещь, которая мне не очень понравилась, хотя, в принципе, я к этому автору хорошо отношусь. Это «Николай Николаевич»[16] Алешковского ко мне попал. На машинке.

РО: Как Вы знакомились с книгами Солженицына? По самиздату?

АС: Первоначально, я помню, [это была] чуть ли не какая-то самиздатская корректура из «Нового мира».

МР(ворчливо): Я слушаю тебя, ты вообще плохо помнишь…

АС: Ну, хорошо, расскажи, поправляй, если ты помнишь…

МР: Я поправляю. Дело было так. Жили мы в Денькове[17]. Это была, по-моему, зима 6I-го дробь 62-го года. Ты приехал из «Нового мира». Ты поехал в Москву, зашёл на сектор, зашёл в «Но­вый мир». Тебе новомирцы дали на несколько дней текст «Одного дня Ивана Денисовича». В этой рукописи он ещё не так назывался. И я очень хорошо помню эти листочки. Их характерная особенность была в том, что они были с минимальными полями. Как-то вот так, очень густо, густо…

РО: «З/к Щ-854»[18], да?

МР: Да. Это дали буквально на очень маленькое время и надо было срочно вернуть. Мы с Синявским сидели в де­ревне, была зима, и передавали друг другу эти вот листочки. Таково было первое знакомство.

РО: А романы? Самиздатские или уже там— ?

МР: Романы тамиздатские.

АС: Потому что я ведь как раз сидел, когда стали выходить романы.

МР: В 65-м году…

РО: Да, я знаю, [арест был] в 65-м. Но романы в 64-м были… В самиздате первая часть «Ракового корпуса» была в 64-м году[19]…

АС: В самиздате ещё ходили, я просто вспомнил, некоторые до­кументы. Это [было] интересно. Например, стенограмма…

МР(подхватывает): Пастернака…

АС: Заседания, когда Пастернака исключали из Союза писа­телей и хотели выслать, с выступлениями всех [участников][20]… И мы сами тоже размножали и дальше давали.

Потом… Перед арестом, настолько, что у меня в портфеле обнаружили, и мне пришлось срочно сочинять липовую версию (они, конечно, не поверили, но доказать они не смогли)… Было такое письмо возмущённой какой-то чекистки,

по-видимому, надзирательницы, по поводу «Одного дня Ивана Денисовича»[21]…

РО (с ехидной интонацией): Замечательное письмо было, блистательное!..

АС: …что вот, [он][22] выливает помои на дорожку, по которой ходит начальство[23]…

РО: Да, помои на дорожку. Это там было, что «а наши дети учат­ся

музыке»? «Хотят учиться музыке и вообще красиво жить!»[24]…

АС: Да, это письмо, которое меня поразило совершенно…

РО: Захаровой[25]…

АС: И вот у меня в портфеле, когда меня арестовали (меня на улице взяли, я на лекцию шел), обнаружили эту штуку, и мне пришлось плести что­-то типа, что вот в какой­-то редакции это просто ле­жало на столе и я взял…

МР (подхватывает с ехидной интонацией): …украл…

АС:… взял просто посмотреть. [Мне] говорят: «Ну, что же, Вы украли?» — Я говорю: «Нет, я бы вернул…». Вот так, просто не называя никаких конкретных людей, чтобы [неприятностей] не было. Они, конечно, не поверили, но доказать нельзя было.

РО: Скажите, пожалуйста, вот несколько человек разделяло очень самиздат и тамиздат, полагая, что в самиздате всё-таки была большая активность людей, которые в это были вовлечены, а там­издат в несколько большей мере есть просто книжное потребление, что самиздат совпал с каким-то пробуждением общественного мнения и был его выражением в этом смысле[26]. Считаете ли Вы, что это — принципиально разные явления: сам— и тамиздат?

АС: Нет, я лично не очень разделяю, чем дальше, тем больше. Скажем, стали появляться какие-­то вещи. Например, из­данный Мандельштам на Западе[27]. И оттуда переписывалось. То есть, тамиздат сплошь и рядом превращался уже в самиздат. Причём, переписывалось не всё, а то, что было неизвестно, невозможно достать, и так далее.

РО: То есть Вы не разделяете эти два явления?

АС: Нет, принципиально не разделяю.

РО: Ещё один вопрос: существовал ли в каком­-либо виде самиз­дат в тюрьме, в лагере? Что-либо приходило или ничего?

АС: Приходило, например, какое-­то (я уже плохо сейчас пом­ню)… было прислано зашитое в корку книги одно из самых первых выступлений Сахарова; я помню, пришло в лагерь на па­пиросной бумаге.

РО: О мире? Самое первое, 68-й год?

АС: Да-да, 68-й год[28].

РО: Интересно…

АС: Да. Кроме того, в лагере существовала самиздатская литература, но специфическая. Это «Башня Стражи» Свидетелей Иеговы. Жур­нал «Башня Стражи» издаётся в Америке на всех языках, в том числе и по-русски. И вот в лагерь регулярно, но, конечно, с опозданием на год или на два приходил этот журнал уже в пере­писанном виде.

МР(изумлённо шепчет): Фантастика!..

РО: Только этот? Больше [ничего]?

АС: Только этот, потому что секта Свидетелей Иеговы очень хорошо организована. У них же были свои типографии нелегальные в России. Причём, какие типографии! Я сидел с одним, который работал в типографии. Он два раза уходил, успевал сбежать из типографии и по нему стреляли. Он полу­чил 25 лет, потому что работал в этой нелегальной типографии. Конечно, они в основном там перепечатывали «Башню Стражи». Я с этим журналом как раз там и познакомился, хотя он меня несколько разочаровал очень рационалистической трактовкой Священ­ного Писания. Кроме того, у них же, и не только у них, а и у других, существовали в лагере какие-то основные тексты Святого Писания, хотя их периодически отбирали. И я в принципе мог [у них] достать даже всё, только по маленьким кусочкам. Переписанное от руки. А также — у другой секты. Но это они мне давали. Они просто, может быть, думали, что я вступлю в их секту. [Секта] та­кая есть — хотя название совпадает, но она не имеет совершенно ничего общего со Свидетелями Иеговы — так называемые иеговисты…

Лев Копелев (далее — Копелев): В Германии их называют «толкователями».

АС: Нет, это — Свидетели Иеговы. А иеговисты — это так называемые ильинцы[29]. Это чисто русская секта.

РО: У них тоже журнал?

АС: Нет, они [читают] в общем-то сочинения своего осново­положника[30], [жившего] ещё в прошлом веке, и очень резкие, даже грубым языком написанные, типа: кол, в горло вбиваемый… Такое, совершенно сказочное христианство. Я не думал, что оно существует. Оно существует, в частности, на Урале. Оно началось среди рабочих Урала в прошлом веке, а также среди слегка тех­нически образованных, но не интеллигентов, а типа меха­ников. У них такая система, очень сказочная, что богов много, один над другим, но, в сущности, всё это не боги, а люди. Это — маги. И вот Иегову откуда они берут? Христос — это одно из воплощений Иеговы, который борется с Сатаной, потому что землёй владеет Сатана. И тоже магическим способом борется…

Когда я говорю: «Ну, а как же чудеса? Воскрешение Лазаря?» — мне ответ: «А, может, у него порошочек был в кармане». У Иеговы! Таким вот способом… Там очень всё рационально как-то. «А полет Ильи ­Пророка, его вознесение на небо?» — «Ну, так это, по-види­мому, ракетный корабль был». Я даже у них чего-то списывал, под видом… Мне хотелось очень [иметь] уникальные документы. Попалась книжка про секты[31]. Атеистическая книга с разными приме­рами. И в конспекты — всем [говорил], что из этой книги конспект — я вставлял уже вот этот самиздат! И даже вывез это.

РО: Возвращаясь к Вашим книгам: знаете ли Вы, чтобы что-то из Ваших книжек, изданных на Западе, потом, уже в России превраща­лось в самиздат?

АС: Это знает Марья, потому что она копию снимала.

МР: Синявский этого знать не может, потому как он сидел, но мне попадались и списки рассказов Синявского, и попадались фотокопии…

Копелев: Фотокопии я тоже видел.

МР: Фотокопии с книг. Так что они гуляли не только книгами, но и списками тоже.

АС: Ну, и сама же ты делала фотокопию.

МР: Я сама дела­ла фотокопию, но это — другое дело.

Когда я [отправляла] своё первое письмо, первое единственное пись­мо, так сказать, в наше родное правительство, которое я напи­сала в декабре 65-­го года[32], то я к нему приложила рассказ Синяв­ского «Квартиранты»[33] в доказательство того, что никакой антисо­ветской агитации и пропаганды нет. Но в процессе, так сказать, гуляния «Квартиранты» отделились от письма и через некоторое время мне уже [их] приносили, причём не с моей машинки уже, [а] кем­-то перепечатанные. Эти «Квартиранты» уже гуляли как от­дельное замкнутое произведение.

РО: Я хочу спросить ещё о некоторых самиздатских книгах, известных в то время. Например, о таких книгах, как «Крутой маршрут» Евгении Гинзбург, как Надежды Мандель­штам и как книги Роя Медведева. Что из этого, примерно в ка­кое время Вы читали и насколько это было важно?

АС: В России мы, по-­моему, читали первую часть «Крутого маршрута»…

РО: В самиздате?

МР: Нет, в России мы не читали первую часть «Крутого маршрута». Мы знали, что есть «Крутой маршрут». Мы хотели, нам Россельсы[34] обещали принести, но так это и кон­чилось ничем. «Крутой маршрут» мы читали уже по книге, а не по рукописи. Мы в рукописи читали Надежду Яковлевну [Мандельштам]. Синявский читал первую часть в рукописи, а я читала и первую, и вторую[35]. Здесь ясно…

РО: Тут ясен путь.

МР: Тут ясен путь, это — не самиздат[36]. Но абсолютным самиздатом, не от автора полученным, а через… были «Колымские рассказы» Шаламова.

РО: Это был чистый самиздат?

АС: Это был чистый самиздат. Это ещё до ареста было…

МР: Это было до ареста. Без автора. Мы…

РО: Имя автора вы знали?

МР: Мы знали.

АС: По-моему, было: Шаламов. Было.

МР: Нет, имя автора мы знали, но с автором знакомы не были. И к нам это попало, так сказать, не от знакомых… не от знакомых автора, это попало чисто самиздатским способом.

АС: В рукописи я читал ещё «Доктора Живаго» Пастернака. Он меня спросил, Пастернак, когда я с ним встретился. Он спросил, читал ли я роман. Я говорю: «Нет». «А, — говорит, — значит, Вы не читали роман. Ну, это я сделаю, чтобы Вы прочли»[37]. И, в общем, через своих знакомых… Я уже это не от него прямо получил, а… благодаря знакомым[38].

МР: Ну, это не самиздат, автор дал, передал, попросил передать рукопись. Это не то, что бродячий текст. Вот абсолютным самиздатом…

АС (подхватывает): Вот «Колымские рассказы» были абсолютным самиздатом.

РО: А Медведева книги? Читали?

МР: Вообще не читали.

АС: Не читал.

(окончание следует)

Примечания

[1] Гинзбург Александр. Двадцать лет тому назад… // Русская мысль. № 3608. 14 февраля. 1986.

[2] Цит. по: Терц Абрам (Синявский Андрей Донатович). Собрание сочинений в двух томах. Том 2 — М.: СП «Старт», 1992. С. 408.

[3] Шаламов В. Т. Собрание сочинений: В 6 т. + т. 7, доп.: Т. 7, дополнительный: Рассказы и очерки 1960-1970; Стихотворения 1950-1970; Статьи, эссе, публицистика; Из архива писателя. — М.: Книжный Клуб Книговек, 2013. С. 283.

[4] Там же.

[5] Имеются в виду шесть стихотворений из романа Бориса Пастернака «Доктор Живаго», основанных на евангельских сюжетах и образах. Ни при жизни, ни в течение 20 лет после смерти Пастернака они, в отличие от других стихов из «Доктора Живаго», в советских подцензурных изданиях не публиковались. Лишь в 1980-м году, под предлогом 90-летия со дня рождения Пастернака, удалось напечатать четыре из них: «Магдалина I», «Магдалина II», «Рождественская звезда» и «Гефсиманский сад». Эти стихи вошли в подборку, опубликованную с сопроводительной статьёй Андрея Вознесенского в очередном выпуске «Дня поэзии» (М.: «Советский писатель», 1980). Для прикрытия публикация была озаглавлена «Из цикла «Старые мастера». Ещё позже, в двухтомном «Избранном» Пастернака (М.: Художественная литература, 1985) появились остальные два «евангельских» стихотворения: «Чудо» и «Дурные дни».

[6] Николай Иванович Глазков (1919–1979) — поэт. За бортом прижизненных публикаций в официальной советской печати вынужденно оставались лучшие стихи Глазкова, написанные в конце 1930-х — 1940-х годах и носящие абсурдистско-иронический характер (отчасти напоминающий стилистику Д. Хармса, Н. Олейникова, раннего Н. Заболоцкого). Эту, наиболее выразительную часть своего творчества, поэт распространял в виде самодельных сборников, на обложке которых, кроме фамилии автора, названия книжечки, года и номера издания было написано: «Самсебяиздат». Сокращённый вариант упомянутого обозначения — слово «самиздат», употреблявшееся Глазковым в частных беседах и стихах (к примеру: «Самиздат» — придумал это слово / Я ещё в сороковом году»). Есть основания предполагать, что именно неологизм, изобретенный Глазковым, и был подхвачен общественными кругами, которые ввели понятие самиздат в обиход.

[7] См. примечание 43.

[8] Игорь Наумович Голомшток (1929–2017) — искусствовед, публицист. Был близким другом семьи Синявских. Совместно с А.Д. Синявским написал небольшую книгу «Пикассо» (о чьём творчестве до этих пор в СССР никаких работ не публиковалось), выпущенную издательством «Знание» в 1960 году в виде брошюры со вступительной статьёй Ильи Эренбурга. Работал в Государственном музее изобразительных искусств имени А.С. Пушкина, во Всесоюзном научно-исследовательском институте технической эстетики, преподавал в Московском государственном университете. В 1966 году за отказ от дачи показаний на процессе Синявского и Даниэля был привлечён к ответственности по статье 182 Уголовного кодекса РСФСР и приговорён к полугоду исправительных работ по месту службы. В 1972 эмигрировал из Советского Союза и до конца своих дней жил в Великобритании. Работал на Русской службе Би-Би-Си, преподавал в Оксфордском и других университетах. Историю своей дружбы с Синявскими, а также — многие другие яркие эпизоды из жизни независимой русской интеллигенции второй половины XX века Голомшток подробно описал в книге воспоминаний «Занятие для старого городового: мемуары пессимиста».

[9] Артур Кёстлер (1905–1983) — английский писатель, философ и публицист. Роман Кёстлера «Слепящая тьма» (другие варианты перевода названия: «Мрак в полдень», «Тьма в полдень»), опубликованный в 1940 году и явившийся одним из первых честных и глубоких отображений бесчеловечного духа эпохи советско-сталинского «большого террора», был неравнодушно встречен нонконформистской общественностью времён Оттепели и 1960-х — 70-х годов. Закономерным следствием подобных реакций стало попадание русских переводов романа в самиздат и тамиздат.

Об истории своего знакомства с этим романом и его перевода Игорь Голомшток вспоминал так: «Международный фестиваль (имеется в виду VI Всемирный фестиваль молодёжи и студентов, проходивший в Москве летом 1957 года — Е.Г.) приоткрыл нам «окно в Европу», и сквозь эту щель вместе со свежим воздухом свободы хлынул в Москву поток иностранцев. Меня разыскали в <Пушкинском> музее два молодых англичанина и сказали, что привезли мне подарок от моего старого друга Алика Дольберга, теперь (после того, как А.Дольберг в 1956 году попросил политического убежища на Западе — Е.Г.) проживающего в Лондоне. Мы вышли в Итальянский дворик, где было мало народа, и они вручили мне две книги: «Мрак в полдень» (в последнем русском переводе «Слепящая тьма») Артура Кёстлера и «Звериную ферму» Джорджа Оруэлла (см. примечания 50, 51 — Е.Г.) — книги по тому времени криминальные. Мы стояли и беседовали у «Давида» Микеланджело, а в двух шагах торчал некий гражданин в штатском и внимательно прислушивался к нашему разговору. Когда я замешкался в поисках ручки, чтобы обменяться адресами, он любезно предложил мне свою. Я настолько увлёкся содержанием этих книг, что сразу же начал их переводить, а потом читал переводы довольно широкому кругу друзей. Через какое-то время ко мне пришли два мальчика и, сославшись на кого-то из моих друзей, попросили дать им рукопись перевода «Мрака в полдень» Кёстлера для перепечатки. Через несколько дней они принесли мне перепечатанный на машинке экземпляр. В дальнейших перипетиях судьбы мой экземпляр исчез, но другие ходили по Москве. Много лет спустя великий архивист Гарик Суперфин обнаружил один из них в столице (теперь он хранится в Восточно-Европейском архиве при Бременском университете)» (Голомшток, Игорь Наумович. Занятие для старого городового: мемуары пессимиста. — Москва : ACT : Редакция Елены Шубиной, 2015. С.77).

Упомянутый Голомштоком последний перевод романа «Слепящая тьма», сделанный Андреем Кистяковским, в 1978 году вышел в нью-йоркском Издательстве им. Чехова, а в перестроечную эпоху был опубликован в журнале «Нева» (№№ 7-8. 1988).

[10] С середины 1950-х годов А.Д. Синявский планомерно занимался тайной отправкой своих сочинений на Запад, где печатался под псевдонимом Абрам Терц. В своей статье «Диссидентство как личный опыт» Синявский пишет о мотивах, обусловивших такой выбор: «Временем переоценки ценностей и формирования моих индивидуальных взглядов была эпоха второй половины 40-х и начала 50-х годов. Эта эпоха позднего, зрелого и цветущего сталинизма совпала с моей студенческой юностью, когда, после войны, я начал учиться на филологическом факультете Московского университета. А главным камнем преткновения, который привел к обвалу революционных идеалов, послужили проблемы литературы и искусства, которые с особой остротой встали в этот период. Ведь как раз тогда проводились ужасающие чистки в области советской культуры. На мою беду, в искусстве я любил модернизм и всё, что тогда подвергалось истреблению. Эти чистки я воспринял как гибель культуры и всякой оригинальной мысли в России. Во внутреннем споре между политикой и искусством я выбрал искусство и отверг политику. А вместе с тем стал присматриваться вообще к природе советского государства — в свете произведенных им опустошений в жизни и в культуре. В результате смерть Сталина я уже встретил с восторгом… И потому, начав писать «что-то свое, художественное», заранее понимал, что этому нет и не может быть места в советской литературе. И никогда не пытался и не мечтал это напечатать в своей стране, и рукописи с самого начала пересылал за границу. Это было просто выпадением из существующей литературной системы и литературной среды. Пересылка же произведений на Запад служила наилучшим способом «сохранить текст», а не являлась политической акцией или формой протеста» (Цит. по: Синявский А.Д. Литературный процесс в России. М.: РГГУ, 2003. С. 24–25).

О конкретных обстоятельствах своей судьбы, существенно повлиявших на решение печататься за границей, Синявский подробно рассказывает в автобиографическом романе «Спокойной ночи».

[11] Милован Джилас (1911–1995) — югославский политический деятель и публицист. С 1945 года, после установления коммунистического режима Тито, пребывал в высших эшелонах власти. В 1953–54 гг. обозначил свои идейные расхождения с руководством страны, был смещён со всех должностей и исключён из партии. Впоследствии несколько раз подвергался арестам, стал на путь диссидентства.

Книга Джиласа «Новый класс», опубликованная в США в 1957 году, стала одним из первых опытов анализа методов функционирования режимов тоталитарно-советского образца и феномена привилегированной партийной номенклатуры, попирающей демократические нормы. Русский перевод книги, вышедший в 1961 году в нью-йоркском издательстве Фредерик А. Прегер (там же, где вышло её первое, англоязычное издание), имел достаточно активное хождение в независимых общественных кругах. В частности, один из экземпляров этой книги долгое время пребывал в доме у Виктора Платоновича Некрасова и был конфискован сотрудниками КГБ, когда они в первый раз, в январе 1972 года, явились к писателю и проводили выемку самиздатско-тамиздатских материалов (см. об этом: Некрасов Виктор, Орлова Раиса. «Обыск, который во многом открыл мне глаза» или «Некрасов смеётся». / Предисловие, публикация и комментарии Ефима Гофмана и Геннадия Кузовкина. // «Знамя». №12. 2021; Гофман Ефим. Самиздат Виктора Некрасова. // «Київський бібліофіл MMXXIII», альманах / Київський клуб бібліофілів. — К: Видавець Бихун В.Ю., 2023. С. 158).

[12] Так произносится А.Д. Синявским в записи фамилия английского писателя и публициста Джорджа Оруэлла (1903–1950).

[13] Упомянутая А.Д. Синявским сатирическая повесть-притча Оруэлла так же, как и его знаменитый роман-антиутопия «1984», носит характер иносказательного обличения советского тоталитарного режима как источника серьёзной опасности для человечества. К обоим этим произведениям интеллигенция послесталинской и позднесоветской эпохи проявляла интерес и пристальное внимание.

[14] В то же время И.Н. Голомшток вспоминает, что читал А.Д. Синявскому свой перевод повести Оруэлла (наряду с переводом романа Кёстлера и рассказов Кафки; см. Голомшток, Игорь Наумович. Занятие для старого городового: мемуары пессимиста. — Москва : ACT : Редакция Елены Шубиной, 2015. С. 131). Не исключено, что ещё раньше Синявский мог познакомиться с распространявшимся в самиздате переводом этого произведения, сделанным одним из известных представителей «первой волны» русской эмиграции, литературоведом Глебом Петровичем Струве совместно с супругой Марией Кригер, и опубликованным (с некоторыми сокращениями) издательством «Посев» в 1950 году. Страница книги с указанием имён переводчиков в комплекте самиздатских фотоснимков могла отсутствовать. Возможным основанием для подобных предположений представляется приведенное Синявским название произведения: «Скотский хутор» (именно таким оно было в издании «Посева», а в переводе Голомштока — другим: «Звериная ферма»).

Позднее, в советских изданиях перестроечных лет (№№ 3–6 рижского журнала «Родник» за 1988 год, перевод Илана Полоцка; М.: Известия, 1989, перевод Ларисы Беспаловой), повесть Оруэлла выходила под названием «Скотный двор».

[15] Речь идёт о периоде между освобождением А.Д. Синявского из лагеря (июнь 1971 года) и эмиграцией из СССР (август 1973 года).

[16] Повесть Юза Алешковского (1929–2022), написанная в 1970 году и не укладывавшаяся ни по каким параметрам в советский подцензурный формат. Распространялась в самиздате; позднее, в 1980 году, была опубликована американским издательством «Ардис».

[17] Деньково — деревня в Истринском районе Московской области, где Синявские в конце 1950-х — начале 60-х гг. снимали дачу. В своём письме, адресованном публикатору, об этих обстоятельствах рассказывает друг семьи Синявских, искусствовед Мария Александровна Реформатская (с чьего любезного разрешения ниже приводятся фрагменты письма; звёздочками отмечен ряд мест, комментируемых ниже — Е.Г.):

«Деньково — это деревня, стоящая на 55<-м> км. (от Москвы) Волоколамского шоссе <…>. До ближайшей электрички надо было добираться автобусом до станции Лесодолгоруково Рижского направления. Дом в Денькове был снят А.Д. Синявским и Андреем Николаевичем Меньшутиным*, другом и соавтором А.Д., для завершения плановой работы Института мировой литературы «Поэзия первых лет революции (1917–1920)», которая вышла в 1964 году**. Кроме совместной работы с Меньшутиным, А.Д. писал там свою повесть «Любимов» (1963). Позднее, читая эту повесть, я вспоминала деньковское житьё Синявских и особенно сырой полустанок Лесодолгоруково, ожидание на промозглой платформе поезда на Москву. Я имею в виду «гимн кармашкам»***. «Кармашки» — это единственное место на заледенелой платформе, где ещё сбереглось тепло. <…>На выходные приезжали московские друзья Синявских и французские русисты (Клод Фриу**** и его знакомый — их отвозил туда на машине мой муж***** — так иностранцам удавалось избежать проверки документов); там часто бывали искусствоведы — И.Н. Голомшток, Н.Б. Кишилов****** <…>, моя мама Надежда Васильевна*******, литературовед, консультировавшая обоих Андреев (Синявского и Меньшутина — Е.Г.) по Маяковскому, и многие ещё. Однажды, заметив в окнах свет в поздний час, наведался милиционер и удалился, не обнаружив никаких безобразий. Деньково настолько позволяло отключиться от бурной московской жизни, что наши учёные мужи прозевали сообщение о выносе тела Сталина из Мавзолея (31 октября 1961 г.) и узнали об этом уже по возвращении в Москву, на заседании их сектора в ИМЛИ. В последний раз мы с мужем были в Денькове в феврале 1962 г. А так как через 9 месяцев родился у нас сын********, поездки прекратились. Точную дату окончания деньковского периода А.Д. назвать затрудняюсь».

* Андрей Николаевич Меньшутин (1923 — 1981) — литературовед. Близкий друг и коллега А.Д. Синявского по ИМЛИ (Институту мировой литературы АН СССР). После ареста Синявского был оттуда уволен и работал в ИНИОНе (Институте научной информации по общественным наукам АН СССР).

** Выход в свет этой совместной работы А.Н. Меньшутина и А.Д. Синявского мог бы стать заметным событием культурной и общественной жизни первой половины 1960-х годов, но из-за последовавшего вскоре ареста Синявского книга не получила заслуженного признания. Крайне редким, если не вообще прецедентным в официальном советском литературоведении того времени случаем было присутствовавшее в упомянутой монографии непредвзятое, лишённое идеологической окраски обращение к анализу творчества Цветаевой и Мандельштама.

*** Имеется в виду фрагмент заключительной главы повести «Любимов»:

«Эх! кармашки, интимные уголки, последнее, что осталось одинокому человеку! Кажется, что в них проку, в пустых-то карманах, а вот засунешь руку в штанину, и на сердце становится покойнее и теплее. Какой-никакой, а домик построен, конура найдена и, пожалуйста, располагайся тут со всеми удобствами. <…> Засунуть бы туда же голову, забраться бы в карман целиком и сидеть, подрёмывая <…>.

Поджав к животу останное тепло, ты ходишь, озираясь, возле железного полотна и прячешься от облавы в нательные гнезда, ведущие потаённое, незримое существование. Куда скроешься глубже? Где лучше выплачешься? С кем поговоришь задушевнее, как не со своими карманами? Эх, кармашки, приютите, братишки, окажите гостеприимство обездоленному человеку!» (цит. по: Терц Абрам (Синявский Андрей Донатович). Собрание сочинений в двух томах. Том 1 — М.: СП «Старт», 1992. С. 110).

**** Клод Фриу (1932–2017) — французский литературовед и переводчик. В 1950-е — начале 60-х гг. работал в Москве в качестве собственного корреспондента газеты «Юманите».

***** Глеб Геннадьевич Поспелов (1930–2014) — искусствовед. Муж М.А. Реформатской.

****** Николай Борисович Кишилов (1934–1973) — искусствовед, реставратор. Близкий друг семьи Синявских. Автор статьи о Мандельштаме, опубликованной (под псевдонимом С.А. Смирнов) в 1963 году в парижском «Вестнике Русского студенческого христианского движения». В 1964 году женился на французской славистке и переводчице Анн Кариф. В апреле 1973 года, за несколько месяцев до смерти, выехал во Францию.

******* Надежда Васильевна Реформатская (1901–1985) — литературовед, заместитель директора Государственного музея В.В. Маяковского. Мать М.А. Реформатской.

******** Пётр Глебович Поспелов (1962–2023) — музыкальный критик, журналист, композитор. Сын М.А. Реформатской и Г.Г. Поспелова.

[18] Точное название, под которым «Один день Ивана Денисовича» попал в редакцию «Нового мира»: «Щ — 854».

[19] Ошибка памяти Р.Д. Орловой. До 1966 года А.И. Солженицын не пускал в самиздат «Раковый корпус», поскольку надеялся на его публикацию в «Новом мире».

[20] Имеется в виду стенограмма состоявшегося 31 октября 1958 года общемосковского собрания писателей, выступавших с осуждением и призывами лишить Пастернака советского гражданства. Впоследствии этот материал, распространявшийся в самиздате, был передан на Запад и опубликован в 83-м номере «Нового журнала» за 1966 год.

[21] Имеется в виду письмо сотрудницы органов охраны общественного порядка А. Захаровой, адресованное главному редактору газеты «Известия» и датированное 1 октября 1964 года. «Один день Ивана Денисовича» Солженицына и напечатанная в тот же период «Повесть о пережитом» Бориса Дьякова квалифицируются А. Захаровой как публикации, намеренно очерняющие уклад советско-сталинских лагерей, методы работы их начальства, охраны и надзирателей. В качестве наглядного образца настроений определённых кругов, скрыто стремившихся к возвращению порядков сталинских времён, письмо привлекло внимание общественности. Впоследствии небольшие его фрагменты были приведены в 3-м томе солженицынского «Архипелага ГУЛАГ», а целиком оно вошло в составленный в 1969 году самиздатский сборник статей и документов о Солженицыне «Слово пробивает себе дорогу».

[22] Имеется в виду главный герой произведения Солженицына — Иван Денисович Шухов.

[23] Речь идёт о следующем фрагменте «Одного дня Ивана Денисовича»:

«Работа — она как палка, конца в ней два: для людей делаешь — качество дай, для начальника делаешь — дай показуху.

А иначе б давно все подохли, дело известное.

Шухов протёр доски пола, чтобы пятен сухих не осталось, тряпку невыжатую бросил за печку, у порога свои валенки натянул, выплеснул воду на дорожку, где ходило начальство, — и наискось, мимо бани, мимо тёмного охолодавшего здания клуба, наддал к столовой».

В письме А. Захаровой этот эпизод получает такую характеристику: «А что представляет собой герой произведения? Сразу можно догадаться, кто был этот Шухов, когда он, вымыв полы в надзирательской, бросил невыжатую тряпку за печь, а грязную воду вылил на дорожку, туда именно, где ходило начальство. Это говорит о том, как он уважает советских людей — коммунистов, и как он бережёт социалистическую собственность» (Слово пробивает себе дорогу. Сборник статей и документов об А.И.Солженицыне. 1962–1974 / Сост. В.Глоцер, Е.Чуковская. Вступ. ст. Л.Чуковской. Худож. оформл. С.Стулова. — М.: Русский путь, 1998. С. 117).

[24] Сохранившиеся в памяти Р.Д. Орловой неточные отголоски двух фрагментов письма: «У меня две дочери учатся в шестом классе. Я бы хотела, чтобы они занимались — одна в балетной, другая в музыкальной школе, участвовали в различных спортивных школах, т. е. воспитывались в ногу с нашим временем. Но здесь (имеется в виду: в Иркутской области — Е.Г.) ничего подобного нет. И нам приходится мириться» (Там же. Стр. 115); «Мы тоже хотим жить спокойно, красиво, среди нормальных условий, среди нормальных советских людей, но нас призвала партия, народ вверил нам наитяжелейшую участь, и мы несём её ради блага всего народа, ради спокойствия его» (Там же. С. 113).

[25] См. примечание 58.

[26] Подробнее об этом см. в предисловии к публикации.

[27] Имеется в виду собрание сочинений Мандельштама, вышедшее в 1964–1971 гг. в американском издательстве Inter-Language Literary Associates («Межъязыковое литературное содружество») под редакцией Глеба Струве и Бориса Филиппова.

[28] Имеется в виду первая публицистическая работа А.Д. Сахарова «Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе», написанная в 1968 году, активно распространявшаяся в самиздате и вызвавшая бурные отклики на Западе.

[29] Свои записи об ильинцах (другие названия этой секты: иеговисты, миротворцы) А.Д. Синявский частично посылал в письмах к М.В. Розановой. При этом, поскольку письма заключённых подвергались перлюстрации, сознательно маскировал упомянутые записи под: а). рассуждения об уральских сказах Бажова (см. раздел 12-го письма, датированный 12–14 августа 1966 года: Синявский, Андрей Донатович. 127 писем о любви: [В 3 т.]. т. 1 — М.: Аграф, 2004. С. 119–120); б). информацию из выпущенной в 1967 году издательством «Наука» монографии К.В. Чистова «Русские народные социально-утопические легенды XVII-XIX вв.» (см. раздел 87-го письма, датированный 12 октября 1969 года: Там же. т. 2 –М.: Аграф, 2004. С. 512–515).

Полную (с включением фрагментов рукописных книг ильинцев), очищенную от маскировочной лексики и фразеологии версию упомянутых записей Синявский позднее представил в разделе II своей книги «Голос из хора» (см.: Терц Абрам (Синявский Андрей Донатович). Собрание сочинений в двух томах. Том 1 — М.: СП «Старт», 1992. С. 500–502).

[30]Основатель движения иеговистов — Николай Сазонтович Ильин (1809–1890), капитан артиллерии, вышедший в отставку в 1847 году и поселившийся в Пермской губернии, где создал кружок последователей. Будучи обвинённым в «совращении душ от православия», находился в монастырском заключении на Соловках (с 1859 по 1873 год), затем — в Спасо-Ефимиевом монастыре в Суздале (с 1873 по 1879 год). После освобождения был отправлен в Курляндскую губернию под строгий полицейский надзор. Умер в Митаве (ныне Елгава, Латвия).

[31] По всей вероятности, имеется в виду монография К.В. Чистова, упомянутая в примечании 66.

[32] Письмо М.В. Розановой, датированное 24 декабря 1965 года, было адресовано Первому секретарю ЦК КПСС, Генеральному прокурору СССР, Председателю КГБ и в редакции «Правды», «Известий», «Литературной газеты». Представлено в: Белая книга по делу А. Синявского и Ю. Даниэля. Составитель А. Гинзбург — Франкфурт на Майне: Посев, 1967. С. 64–67.

[33] Там же. С. 68–77.

[34] Имеется в виду супружеская чета:

Елена Юрьевна Россельс (1916–1995) — переводчица.

Владимир Михайлович Россельс (1914–2000) — переводчик, литературовед, литературный критик. Занимался переводами сочинений Станислава Ежи Леца, украинских поэтов и писателей: Тараса Шевченко, Ивана Франко, Леси Украинки, Василя Стефаника, Марка Черемшины, Олеся Гончара, Михайла Стельмаха и др. Был редактором вышедшего в 1965 году первого собрания сочинений Александра Грина. В 1966 году подписал письмо 62-х писателей Москвы (подробнее о нём см. в предисловии и в примечании 119).

[35] В 1970 году, когда Н.Я. Мандельштам завершила работу над «Второй книгой», Синявский пребывал в лагере.

[36] По всей вероятности, книги воспоминаний Н.Я. Мандельштам Синявские брали читать непосредственно у автора.

В годы, когда Синявский находился в заключении, общение М.В. Розановой с Н.Я. Мандельштам было достаточно активным. Подтверждением этого служит, в частности, цитата из письма М.В. Розановой, отправленного Синявскому в лагерь в январе 1967 года: «Была вчера у Надежды Яковлевны. И встретила она меня вопросом: — А вы знаете, что сегодня Оськин (О.Э. Мандельштама — Е.Г.) день рождения? — Знаю, — сказала я, — и даже принесла вам картинку для кухни» (приведено в: Синявский, Андрей Донатович. 127 писем о любви: [В 3 т.]. т. 1 — М.: Аграф, 2004. С. 246). Друг семьи Синявских, филолог и редактор Людмила Георгиевна Сергеева (1935–2025) в своём мемуарном очерке свидетельствует: «У неё (Н.Я. Мандельштам — Е.Г.) с Марией Васильевной были добрые отношения. Она очень сочувствовала Андрею Донатовичу, находящемуся в лагере, и чем могла готова была помочь Марии Васильевне. Как-то пришла очередная иностранка, на шее у нее красовались бусы из крупных камней. Надежда Яковлевна тут же попросила снять эти бусы, чтобы отдать их Марии Васильевне, которая изготовлением ювелирных украшений зарабатывала в то время на жизнь» (цит. по: Сергеева, Людмила Георгиевна. Жизнь оказалась длинной — Москва: Издательство АСТ: Редакция Елены Шубиной, 2019. С. 98).

[37] Ошибка памяти А.Д.Синявского, успевшего уже прочитать «Доктора Живаго» к моменту своей единственной встречи с Пастернаком, которая состоялась в конце 1957 года (о чём сам же сообщает в очерке «Один день с Пастернаком», написанном в 1975 году). Скорее всего, приведенный в беседе диалог (происходивший, возможно, в письмах) имел место несколько ранее, в период работы Синявского над статьёй о поэзии Пастернака.

[38] Машинопись романа Пастернака была получена через славистку Элен Пельтье-Замойскую (1924–2012), дружившую с Синявским, передававшую за границу в 1950-е — первой половине 60-х сочинения его и Даниэля, а также — занимавшуюся (вместе с Жаклин де Пруайяр, Луи Мартинезом и Мишелем Окутюрье) переводом «Доктора Живаго» на французский язык, вышедшим в свет в 1958 году в Париже, в издательстве «Галлимар».