Эйнштейн и Бор встречались нечасто, их переписку трудно было назвать интенсивной. Они стали антагонистами в оценке квантовой механики, Эйнштейн до конца жизни был убежден, что она неполна и должна стать частью более общей теории, которая бы не отвергала существование физической реальности. Бор же был уверен, что точнее квантовой механики никакая теория не будет описывать реальный мир, в котором нельзя говорить о физической реальности в отрыве от наблюдателя.

Евгений Беркович

АЛЬБЕРТ ЭЙНШТЕЙН И НИЛЬС БОР

Часть вторая. Элементы сравнительного жизнеописания

(окончание. Начало в № 12/2023 и сл.)

Встречи Эйнштейна и Бора

В январе 1920 года Нильс Бор предложил принять Эйнштейна в иностранные члены Королевской датской академии наук. В апреле того же года Альберт Эйнштейн написал Бору, что с благодарностью принимает предложение. До этого Бор и Эйнштейн не встречались лично. Первая их встреча состоялась в этом же апреле 1920 года, когда Бор приехал в Берлин прочитать лекцию о спектрах химических элементов. Как рассказывал впоследствии Нильс Бор, он очень тщательно готовился к этому выступлению, подготовил цветные слайды со спектральными линиями, а потом был обед, Бор сидел между Рубенсом и Зоммерфельдом, которые посмеялись над его немецким. Рубенс сказал: «У меня осталось странное впечатление от лекции, потому что мне показалось, что докладчик для выбора артиклей der, die или das[1] использовал механизм лотереи». На что Зоммерфельд немедленно ответил: «Нет, это абсолютно неверно. Там было явное предпочтение das» [Pais, 1991 стр. 227–228].

Во время этого визита в Берлин Нильс Бор встретился с Альбертом Эйнштейном, находившимся в зените славы после экспериментального подтверждения общей теории относительности годом ранее. Бор же только поднимался к вершинам признания.

Эйнштейн остался очарован встречей. В письме Бору, вернувшемуся на родину, он благодарил его за

«великолепный подарок из Нейтралии [Дании], где все еще текут реки из молока с медом». И добавил: «Не часто в жизни встречаешь человека, чье простое присутствие доставляет такую радость, как доставили вы мне. Я теперь понимаю, почему Эренфест так сильно вас любит. Я изучаю ваши великие статьи и в процессе этого – особенно когда я застреваю где-то – я с удовольствием вижу передо мной ваше молодое лицо, улыбающееся и объясняющее. Я многому научился у вас, особенно вашему отношению к научным вопросам» [Pais, 1991 стр. 228].

Бор ответил:

«Для меня это было одно из сильнейших переживаний – встретить вас и говорить с вами. Я не могу выразить, как я благодарен вам за дружелюбие, с которым вы встретили меня и разговаривали со мной во время моего визита в Берлин. Вы не представляете, каким огромным стимулом для меня было иметь долгожданную возможность узнавать ваши взгляды по вопросам, которые занимают меня. Я никогда не забуду наши разговоры по пути из Далема[2] к вашему дому» [Pais, 1991 стр. 228].

Новая встреча двух великих физиков состоялась в августе 1920 года, когда Эйнштейн возвращался из поездки в Норвегию и остановился в Копенгагене. Своему давнему коллеге и другу Хендрику Лоренцу он писал: «Поездка в Христианию [Осло] была действительно прекрасной, но самыми прекрасными были часы, которые я провел в Копенгагене с Бором. Он очень одаренный и превосходный человек. Это хороший знак для физики, что выдающиеся физики – большей частью великолепные люди» [Pais, 1991 стр. 228].

Следующий контакт между двумя учеными состоялся в 1922 году. В тот день, когда стало известно решение Королевской шведской академии наук о присуждении Нобелевской премии по физике за 1921 год Альберту Эйнштейну и за 1922 год Нильсу Бору. Эйнштейн в этот день был на пути в Японию. Датчанин написал ему письмо 11 ноября 1922 года:

«Внешнее признание для вас не имеет никакого значения. Для меня же это самая большая честь и радость, что я получил награду в тот же день, что и вы. Я знаю, как мало я заслужил ее, но я бы хотел сказать, что рассматриваю как большую удачу тот факт, что ваш фундаментальный вклад в ту специальную область, в которой я работаю, так же, как вклады Резерфорда и Планка, были признаны до того, как этой чести удостоился я» [Pais, 1991 стр. 229].

Эйнштейн ответил с борта корабля, находившегося вблизи Сингапура, уже в следующем году, 11 января 1923 года:

«Я могу сказать без преувеличения, что ваше письмо обрадовало меня больше, чем Нобелевская премия. Я нахожу особенно очаровательным ваш страх, что вы могли бы получить премию до меня – это типично по-боровски. Ваши новые исследования об атоме сопровождают меня в поездке, и это делает мою любовь к вашему таланту еще больше» [Pais, 1991 стр. 229].

На церемонии вручения премий Эйнштейн не мог присутствовать, но обязательную для Нобелевских лауреатов лекцию он прочитал в июле 1923 года, правда, не в Стокгольме, где обычно это происходило, а в Гетеборге, отмечавшем в те дни свое трехсотлетие. Хотя премию Эйнштейн получил «За заслуги перед теоретической физикой и особенно за открытие закона фотоэлектрического эффекта», свою лекцию в Гетеборге посвятил основным идеям и проблемам теории относительности[3]. На обратном пути из Гетеборга Эйнштейн посетил Бора в Копенгагене.

В упомянутом интервью 12 июля 1961 года Бор вспоминал эту встречу:

«Зоммерфельд не был практичным, но и совсем непрактичным тоже не был; но Эйнштейн был не более практичным, чем я. Когда он приехал в Копенгаген, естественно, я встречал его на вокзале. Оттуда мы поехали на трамвае и разговаривали столь оживленно, что проехали свою станцию, не помню, на сколько остановок. Поэтому мы вышли и поехали назад, но опять проехали свою остановку. Эйнштейн был действительно заинтересован, я не помню, соглашался он со мной или возражал, но в любом случае мы вернулись назад и еще много раз ездили на трамвае туда-сюда, представляю, что люди подумали о нас» [Pais, 1995 стр. 67].

Потом многое изменилось. Эйнштейн и Бор встречались нечасто, их переписку трудно было назвать интенсивной. Они стали антагонистами в оценке квантовой механики, Эйнштейн до конца жизни был убежден, что она неполна и должна стать частью более общей теории, которая бы не отвергала существование физической реальности. Бор же был уверен, что точнее квантовой механики никакая теория не будет описывать реальный мир, в котором нельзя говорить о физической реальности в отрыве от наблюдателя. И в оценках друг друга не было уже прежней восторженности. Абрахам Пайс отмечает:

«Эйнштейн остроумно защищал свое отношение к квантовой теории и, так как не был непогрешимым, иногда высказывался довольно едко. Однажды он сказал, что Бор мыслит очень ясно, пишет туманно и считает себя пророком. В другой раз он назвал Бора мистиком. А однажды в письме Бору Эйнштейн, имея в виду свою позицию, процитировал старый немецкий стишок: „Все головами качали, когда речам Джобса внимали“ [Пайс, 1989 стр. 442].

В 1949 году Нильс Бор был приглашен в Принстонский институт перспективных исследований, где с 1933 года работал и Эйнштейн. Но их встречи там стали редкими и случайными. Об одном забавном случае, происшедшем в Принстоне в 1949 году во время их совместной работы с Бором Пайс упоминает в своей биографии Эйнштейна [Пайс, 1989 стр. 439], но более подробно рассказывает в книге «Гении науки». По словам Пайса, Бор занимал в то время большой кабинет Эйнштейна, а сам хозяин кабинета перебрался в соседнюю маленькую комнатку секретарши. В кабинете Бор попросил Пайса сесть, так как ему всегда нужна точка опоры, а сам стал ходить вдоль овального стола, стоявшего в центре комнаты. Потом остановился и попросил записать несколько фраз, пришедших ему в голову во время хождения. Пайс подчеркивает, что Бор при диктовке почти никогда не договаривает фразу до конца:

«Во время таких заседаний Бор никогда не говорил законченными фразами. Он часто останавливался на одном слове, уговаривал его, умолял его найти продолжение. Это могло продолжаться несколько минут. В этот раз этим словом было слово «Эйнштейн». И вот Бор мечется вокруг стола и повторяет: «Эйнштейн… Эйнштейн…». Для тех, кто его не знал, это было бы любопытное зрелище. Через некоторое время он подошел к окну и уставился в него, время от времени повторяя: «Эйнштейн… Эйнштейн…»» [Пайс, 2002 S. 23].

И тут произошло нечто неожиданное:

«В этот момент дверь почти бесшумно открылась, и в комнату на цыпочках вошел Эйнштейн. Он поднес палец к губам, давая мне понять, что нужно сидеть тихо, мальчишеская улыбка заиграла на его лице. Через несколько минут он пояснил причину такого его поведения. Доктор строжайше запретил ему покупать табак, но вот красть табак он ему не запретил, и это было именно то, что он сейчас намеревался сделать. Оставаясь на цыпочках, он напрямую прошел к табакерке, принадлежавшей Бору, она стояла как раз на том столе, за которым сидел я. В это время Бор, ничего не подозревая, продолжал смотреть в окно, повторяя: «Эйнштейн. …Эйнштейн…». Я растерялся, не зная, что делать, тем более, что в тот момент я не имел ни малейшего представления о том, что собирается сделать Эйнштейн.

Затем Бор, еще раз повторив уже уверенно „Эйнштейн“, повернулся. Они так и застыли, лицом к лицу, как будто Бор своим словом вызвал его к жизни. Сказать, что Бор лишился на какой-то момент дара речи, это значит ничего не сказать. Меня самого, хотя я и видел, как Эйнштейн вошел, вдруг охватило необъяснимое чувство, и я могу представить, что почувствовал Бор. Спустя мгновение чары разрушились, когда Эйнштейн объяснил, какая задача перед ним стояла, и вскоре мы все уже разразились смехом» [Пайс, 2002 стр. 23].

Расхождения между учеными были не только в научных вопросах. Незадолго до смерти Эйнштейн принял активное участие в подготовке манифеста пацифистов, в котором содержался призыв ко всем государствам уничтожить атомное оружие. Бертран Рассел подготовил окончательный текст декларации, получившей название «Манифест Рассела-Эйнштейна». Альберт попытался привлечь к общему делу Нильса Бора, признанного главу школы квантовых физиков. Он написал своему давнему другу и вечному оппоненту письмо от 2 марта 1955 года в таком шутливом тоне, будто разговаривал с ним в копенгагенском институте:

«Дорогой Нильс Бор, не хмурьтесь так, речь идет не о наших старых разногласиях по физике, а о том, в чем между нами царит полное единство мнений» [Einstein, 2004 стр. 625].

Эйнштейн признался, что не хотел бы подписывать письмо первым, чтобы не навредить общему замыслу: «Моя подпись была бы полезна в Европе, но не в США, где меня считают паршивой овцой (не только в вопросах науки)» [Einstein, 2004 стр. 626].

Несмотря на «полное единство мнений», Нильс Бор отказался участвовать в этой акции. Эйнштейн подписал Манифест 11 апреля 1955 года и послал его с коротким сопроводительным письмом Расселу. Это была последняя подпись под официальным документом великого физика, который через неделю скончался.

Тем не менее, Эйнштейн играл важную роль в жизни Бора. Их все более явное расхождение во взглядах страшно огорчало Нильса. Это тонко подметил Пайс, бывший свидетелем пребывания Бора в Принстоне:

«Однажды Бор вошел в мой кабинет в состоянии сердитого отчаяния, повторяя: „Как я себе надоел!“. Меня это тронуло, и я спросил, что случилось. Оказалось, что он только что встретил Эйнштейна. Как обычно, у них завязался спор о значении квантовой механики. И если быть до конца откровенным, то Бор так и не сумел убедить Эйнштейна в правильности своей точки зрения. Вне всякого сомнения, то, что Эйнштейн недооценивает его, было глубоким разочарованием для Бора» [Пайс, 2002 стр. 22].

И все же в памяти Нильса Бора навсегда осталась улыбка Эйнштейна. Когда ему самому оставался только один год жизни, Бор говорил в том самом интервью 12 июля 1961 года:

«Эйнштейн был невероятно мил. Я хочу сказать теперь, спустя несколько лет после смерти Эйнштейна, что я еще вижу перед собой его улыбку, очень особенную, мудрую, человечную и дружественную» [Pais, 1991 стр. 229–230].

Наука и жизнь

Добавим к сказанному несколько особенностей и характерных черт Альберта Эйнштейна и Нильса Бора, делающих их в чем-то очень похожими, а в чем-то диаметрально противоположными.

Прежде всего нужно отметить, что оба они были беззаветно преданы науке, увлечены ею, могли о физике говорить бесконечно. Решению физических проблем отдавали себя целиком, не щадя своего здоровья. Особенно выделялся этим Эйнштейн, который после завершения общей теории относительности «серьезно заболел и был нездоров еще несколько лет» [Пайс, 1989 стр. 232].

В юные годы оба увлекались физическими экспериментами, Бор был тут более удачлив, получив золотую медаль Королевской датской академии наук за опытное исследование поверхностного натяжения жидкостей. Эйнштейн вспоминал в своих «Автобиографических набросках»: «в физической лаборатории профессора Г.Ф. Вебера я работал со рвением и страстью». [Эйнштейн, 1967b стр. 351], но особых наград не снискал. Правда, впоследствии Эйнштейн сделал несколько значительных экспериментальных работ и изобретений. Например, совместно с голландским физиком В. де Гаазом был открыт так называемый эффект Эйнштейна – де Гааза (вращение ферромагнетика при намагничивании или перемагничивании) [Френкель, и др., 1990 стр. 7].

По формальным критериям научной производительности оба были сравнимы – Бор опубликовал около двухсот научных работ, Эйнштейн – триста, плюс еще полтораста ненаучных [Schilpp, 1951 стр. 513–538]. Наиболее важные работы написаны лично, без соавторов.

 

У Эйнштейна было много ассистентов, Пайс называет себя тридцатым. Но думать Эйнштейн должен был один. Почерк Эйнштейна был четок и ясен. Написанное же Нильсом Бором мог прочитать только очень близкий к нему человек. Если Эйнштейн любил обсуждать полученные результаты с собеседником, то для Бора было необходимо во время работы иметь не просто собеседника, но помощника, который записывал бы пришедшие в гениальную голову датчанина мысли. Думать и записывать одновременно было Бору не под силу, этим он отличался с юношества, его первые научные работы написаны рукой брата Харальда или матери Эллен, а начиная с подготовки докторской диссертации – Маргрет [Pais, 1991 стр. 112]. Таким помощником Бора в Принстоне часто становился Абрахам Пайс. Вот что он рассказывает о почерке Бора:

«Бор прилагал огромные усилия и старание к сочинению своих статей. Но сам физический акт письма, с ручкой или мелом в руке, был ему почти чужд. Он предпочитал диктовать. В одном из тех немногих случаев, когда я видел Бора пишущим что-либо, он совершил самый удивительный акт каллиграфии, которому я когда-либо был свидетелем. Это случилось тем летом[4] в Тисвильде. Мы обсуждали вступительную речь, которую Бор должен был произнести по случаю трехсотлетия[5] со дня рождения Ньютона. Бор стоял у доски (где бы он ни обитал, доска всегда была неподалеку) и писал общие темы для обсуждения. Одна тема была связана с гармонией чего-то там. Слово гармония выглядело в исполнении
Бора следующим образом:

Но по мере развития обсуждения Бору не понравилось слово «гармония». Он беспокойно ходил кругами, потом остановился, лицо осветилось проблеском мысли. „Вот оно. Нужно поменять гармонию на единообразие“. Он снова схватил мел, остановился на мгновение, глядя на то, что написал ранее, и затем сделал единственное изменение:

с триумфальным видом стукнув по доске мелом» [Пайс, 2002 стр. 21–22].

Эйнштейн оставался буквально до последнего дня жизни творчески активным и искал решение поставленной им самим безумно сложной задачи. Для Бора собственно научная работа закончилась гораздо раньше, последние годы жизни он был на научной сцене больше зрителем, чем актером.

Оба не боялись признаваться в ошибках, были весьма критичны к себе. На последнем этапе вывода уравнений движения в гравитационном поле в ноябре 1915 года Эйнштейн несколько раз менял свою точку зрения, объявляя предыдущую неверной. В письме Зоммерфельду от 28 ноября 1915 года он писал:

«К сожалению, в трудах Академии я обессмертил свои последние ошибки, допущенные в ходе борьбы за теорию» [Пайс, 1989 стр. 242]. А в декабре того же года в письме Эренфесту есть такие строки: «Этот парень Эйнштейн ведет себя, как ему удобно. Каждый год он отказывается от того, что написал в предыдущем» [Pais, 1991 стр. 225].

К преподавательской деятельности оба относились без восторга, хотя в начале научного пути им пришлось читать студентам лекции. Однако оба не подготовили сами ни одного доктора наук (сейчас говорят PhD). К Бору в Копенгаген приезжали десятки молодых физиков со всего света. У Эйнштейна в Берлинском университете, где он иногда читал лекции, не было своего кабинета для бесед со студентами, да и домой ни в квартиру на Хаберландштрассе, ни в летний домик в Капуте студенты никогда не приходили, что подтвердила служанка Эйнштейнов Герта В. [Herneck, 1980 стр. 74].

Тем не менее, Нильс Бор создал в Копенгагене свою школу, немало выдающихся физиков, в их числе Лев Давидович Ландау, считали его своим учителем. О школе Эйнштейна говорить не приходится, хотя он оказал сильное влияние на большинство коллег-современников.

Эйнштейн превосходно читал публичные лекции, собирая тысячные аудитории. Например, на его нобелевской лекции в Гетеборге присутствовало около двух тысяч человек [Пайс, 1989 стр. 475].

Об успехах Эйнштейна-лектора пишет историк Фридрих Гернек:

«В поздние берлинские годы Эйнштейн больше не читал циклы лекций, никаких лекционных курсов, которые продолжаются целый семестр, только отдельные лекции, о которых люди были хорошо оповещены. Эти лекции, проходившие, как правило, в восточном крыле главного здания, пользовались большим успехом. Эйнштейн читал лекции не строго академически, но с юмором, без напряжения, хорошо чувствуя слушателей, он умел их так захватить и увлечь, что даже те, кто мало понимал обсуждаемую проблему и ничего не мог сказать о приводимых формулах, все равно до конца с вниманием следил за рассказчиком» [Herneck, 1976 стр. 83–84].

Нильс Бор читал лекции тихим голосом, так что услышать его могли только близко к нему сидящие люди. Да и тогда понять его было непросто. Вот как описывает Анатоль Абрагам, известный специалист по ядерному магнетизму, свои впечатления от выступления Бора:

«В Эдинбурге я впервые услышал величайшего Нильса Бора. Я нахально уселся в первом ряду, не желая пропустить ни слова из того, что скажет великий человек; меня предупреждали, что его не легко понять. (Я слышал позже, что на международных конференциях, когда Бор говорил “по-английски”, устраивали синхронный перевод на английский.) Он говорил всего несколько минут, низким гортанным голосом, скорее громким шепотом, отчеканивая каждую фразу и подчеркивая ее жестом потрясающей выразительности. Даже профан не мог упустить громадной важности заключений, которые он извлекал из сегодняшней сессии. Я не упустил важности, но я упустил смысл сказанного: я просто не понял ни слова. Когда аплодисменты умолкли, я обратился к своему соседу Розенфельду, физику бельгийского происхождения, сотруднику Бора, который говорил по-французски, по-английски, по-немецки, по-голландски, по-датски и “по-борски”. “Что он сказал в своем заключении?” — “Он сказал, что у нас была длинная и интересная сессия, которая его лично очень заинтересовала, что, наверное, все очень устали и что в соседней комнате будет чай и кофе с печеньем» [Абрагам, 1991 стр. 142].

Похожие воспоминания о выступлениях Бора оставил Абрахам Пайс:

«Бор не был хорошим оратором, но он был человеком величайшей ясности мысли. И дело не столько в том, что голос у Бора не был сильным и в большой аудитории невозможно было расслышать его на задних рядах. Главная причина в том, что, когда Бор говорил, он находился в глубокой задумчивости. Я помню, как в тот день он закончил часть суждения, затем сказал: „И… и…“, затем помолчал некоторое время, а потом сказал: „Но…“, и продолжил. Между „и“ и „но“ существовал связующий момент, который он произнес мысленно, но забыл сказать вслух и продолжил свое выступление далее своим чередом. Для меня этих пропусков не существовало, поскольку я знал, чем их нужно заполнить. И не раз я видел, как публика выходила с лекций Бора в некотором замешательстве, хотя он усердно готовился к ним, продумывая каждую деталь» [Пайс, 2002 стр. 22].

К внешней стороне успеха – к премиям, медалям, почетным званиям – и Бор, и Эйнштейн относились равнодушно. Тщеславием никто из них не страдал. Для них полученный научный результат уже сам по себе был высочайшей наградой.

Эльза Эйнштейн рассказывала на одном приеме графу Гарри Кесслеру, как ее муж относится к наградам. После очередного напоминания пойти к министру иностранных дел, он все же забрал у него золотые медали, которыми его наградили англичане: Королевское общество (академия) и Королевское астрономическое общество. Когда они снова встретились, чтобы идти в кино, Эльза спросила, как выглядят эти медали, он сказал, что не знает — он подарок не распаковывал. – Меня не интересуют эти штучки, — сказал Эйнштейн.

Другой случай произошел с медалью имени Барнарда (Barnard Medal for Meritorious Service to Science), которой американцы каждые пять лет награждают самого выдающегося ученого. В 1925 году этой медалью был награжден Нильс Бор. В газете по этому поводу было сказано, что в 1920 году награду получил Альберт Эйнштейн. Когда Эльза спросила мужа: это правда? — он ответил, что ничего не помнит.

Эйнштейн был награжден самым почетным немецким орденом «За заслуги» (Pour le Merite), но не носил его. На одном из заседаний Прусской академии наук Вальтер Нернст выразил мнение, что это жена Эйнштейна забыла перевесить орден на этот пиджак. На что Эйнштейн ответил: «Нет, нет, она не забыла. Я его просто не хочу надевать» [Brian, 2005 стр. 249].

В отношении религии оба не принадлежали ни к какой официальной конфессии. Для Эйнштейна это справедливо за исключением короткого периода профессорства в Праге, когда он для получения профессорского звания должен был записаться в еврейскую общину. Бор был крещен по лютеранскому уставу в детстве, но вышел из Лютеранской церкви в 1911 году, незадолго до своей женитьбы [Pais, 1995 стр. 63]. Эйнштейн верил в «космическую религию», он оставался в русле иудейско-христианской религиозной традиции, по которой все сущее создано Творцом и объективно существует, значит, может быть познано. Бору были ближе принципы буддизма и даосизм, в этом духе устроены положения копенгагенской интерпретации квантовой механики и принцип дополнительности. Об этом подробнее написано в моей статье «Альберт Эйнштейн и религия» [Беркович, 2025, №5, с. 180–200].

Музыка в жизни Эйнштейна играла существенную роль, Нильс Бор был к музыке, скорее, равнодушен. Оба любили живопись, были начитаны, часто цитировали классиков литературы и философии.

Эйнштейн и Бор владели иностранными языками, хотя и не очень хорошо, говорили по-английски с сильным акцентом. Оба любили шутку, чувство юмора у обоих было развито превосходно. Уже не раз упомянутая служанка в доме Эйнштейнов Герта В. рассказывала бравшему у нее интервью историку Фридриху Гернеку:

«Когда господина профессора [Эйнштейна] приглашали читать лекцию в Лейдене, он всегда останавливался у Эренфеста. Как-то раз, вернувшись домой, он рассказывал, как он сидел в кресле в доме профессора Эренфеста и, смеясь, так сильно ударил рукой по подлокотнику мягкого кресла, что из обивки вылетело целое облако пыли и завертелось по комнате. Господин профессор подумал, что попал в неловкое положение. Но профессор Эренфест нисколько не обиделся. Он был веселым человеком и любил посмеяться, как и господин профессор тоже. Их смех был слышен по всему дому» [Herneck, 1980 стр. 75–76].

На это Фридрих Гернек ответил:

«Это напоминает мне высказывание Галилея у Брехта: „У теологов есть звон колоколов, а у физиков – их смех“. А в автобиографии Януша Плеща говорится об Эйнштейне: „Смех – это прекрасный дар, которым Бог одарил его. Он мог от всего сердца смеяться и над шутками, и над комическими ситуациями. Он смеялся, хотя это бывало редко, даже тогда, когда другие плакали. Я слышал его громкий смех о вещах, которые были очень близки его сердцу.“ Это справедливо, по крайней мере, для времени его жизни в Берлине. Позднее все изменилось. Над Освенцимом и Майданеком, Хиросимой и Нагасаки он не смеялся» [Herneck, 1980 стр. 76].

У Эйнштейна никогда не было автомобиля, и прав на вождение он не имел. Бор, напротив, любил поездки на автомобиле, правда, стиль его вождения вызывал ужас у пассажиров [Pais, 1995 стр. 63]. В Берлинский период жизни Эйнштейну для поездок автомобиль с шофером часто предоставляли друзья. Например, хирург профессор Мориц Каценштейн (Moritz Katzenstein) или часто сопровождавшая Эйнштейна в театр и на концерты Тони Мендель (Toni Mendel), [Herneck, 1980 стр. 60].

Эйнштейн и Бор были заядлыми курильщиками трубок, Бор в молодости «баловался» и сигаретами. В зрелом возрасте Эйнштейну врачи запретили курить, но он часто нарушал их запреты.

Единственный брак Нильса и Маргрет Бор был счастливым и гармоничным. Эйнштейн был дважды женат, и каждый из его браков однозначно счастливым назвать трудно. Эйнштейна любили многие женщины.

У Нильса и Маргрет было шесть сыновей. У Эйнштейна с первой женой Милевой Марич была дочь Лизерль, судьба которой неизвестна, и два сына – Ганс-Альберт и Эдуард. От второго брака у Эйнштейна две падчерицы Ильзе и Марго.

Нильс Бор был чудесным мужем и отцом, много внимания уделявшим детям. Про Эйнштейна такого сказать нельзя, хотя он старался материально помогать своей первой семье изо всех сил. Какое-то время Милева Марич препятствовала регулярному общению Эйнштейна с сыновьями. Дети приносили родителям радость, но были иногда причиной горя. Нильс и Маргрет потеряли старшего сына из-за несчастного случая под парусом. Младший же из-за болезни мозга умер юным. Остальные четверо встали на ноги, сделали удачные карьеры, Оге даже стал, как и отец, лауреатом Нобелевской премии.

Младший сын Эйнштейна – Эдуард – заболел шизофренией (семейное заболевание в роду Милевы Марич) и умер в психиатрической лечебнице в возрасте 55 лет. Старший Ганс-Альберт сделал хорошую карьеру инженера-гидротехника, после переезда в США стал профессором гидравлики Калифорнийского университета. У Ганса-Альберта было два сына, внуков Эйнштейна – Бернар и Клаус (рано умер) – и приемная дочь Эвелин. У Бернара родились пятеро детей – единственные известные правнуки Эйнштейна. Один из них – Пол Эйнштейн – стал профессиональным скрипачом. Альберту Эйнштейну было бы приятно послушать игру своего правнука!

Внуками и внучками Нильс и Маргрет Бор были несравненно богаче: сыновья принесли им восемь внуков и девять внучек! Бор много и с удовольствием играл с детьми своих сыновей, Эйнштейн практически был лишен такой возможности. Ганс-Альберт долгое время не был близок с отцом и только перед его смертью лед между ними растаял.

В общественной жизни и Бор, и Эйнштейн были активны, встречались с ведущими политиками, например, с Уинстоном Черчиллем и Франклином Д. Рузвельтом, с коронованными особами… Эйнштейн подписал первый манифест «Призыв к европейцам» в начале Первой мировой войны. Последний манифест Рассела-Эйнштейна, заложивший начало Пагуошскому движению ученых за мир, великий физик подписал, как было сказано выше, 11 апреля 1955 года, за неделю до смерти. Между ними было множество писем в поддержку гонимым и преследуемым людям. Нильс Бор подобное письмо подписал только один раз – 12 июня 1950 года он отправил генеральному секретарю ООН «Открытое письмо Организации объединенных наций» (русский перевод [Бор, 1985]).

Альберт Эйнштейн был гражданином мира, он не был привязан к одной стране, к одному городу. В Германии он жил в Ульме (совсем недолго), в Мюнхене, в Берлине, в Швейцарии в Аарау, Цюрихе, Берне, кроме того, в Падуе (Италия), в Праге (Чехия) и Принстоне (США). Себя он часто называл бродягой, цыганом, «веселым зябликом», что на швейцарском жаргоне и означало бродягу. Эйнштейн мог работать в любом месте, в любых условиях, хоть в каюте корабля, хоть в хижине на берегу моря.

Бор был патриотом Дании и не мыслил себя нигде, кроме Копенгагена. Именно в Копенгагене он добился строительства института теоретической физики, который сейчас носит его имя.

Главное, в чем безнадежно далеко разошлись Альберт Эйнштейн и Нильс Бор, было отношение к реальности окружающего нас мира, который и должна была изучать физика. До создания квантовой механики ученые не сомневались, что этот мир реален и познаваем. Квантовая механика в ее копенгагенской интерпретации, созданной, прежде всего, Нильсом Бором и Вернером Гейзенбергом, впервые поставила физическую реальность под сомнение. Эйнштейн считал, что каждая частица, например электрон, имеет в каждый момент времени определенное положение в пространстве и импульс. Бор поддерживал принцип неопределенностей Гейзенберга, согласно которому одновременно измерить положение и импульс невозможно. Эйнштейн против этого не возражал, но оставался в уверенности, что это проблема квантовой механики, которая неполно отражает реальность. Более общая теория сможет рассматривать положение и скорость частицы, существующие объективно в природе. Бор же настаивал на том, что до измерения какой-то величины, например скорости, говорить о ее реальном существовании бессмысленно. У частицы просто нет свойства обладать скоростью, пока не будет организован эксперимент по ее измерению.

Выступая 16 сентября 1927 года на конференции в Комо, посвященной столетию со дня смерти Алессандро Вольта, Нильс Бор сделал следующее заявление, вошедшее в его статью «Квантовый постулат и новейшее развитие атомной теории», опубликованную в журнале «Nature» в следующем году:

«Следовательно, в соответствии с самой природой квантовой теории мы должны считать пространственно-временное представление и требование причинности, соединение которых характеризует классические теории, как дополнительные, но исключающие одна другую черты описания содержания опыта; эти черты символизируют идеализацию возможностей наблюдения и, соответственно, определения» [Бор, 1971a стр. 31].

Этот казавшийся сначала парадоксальным результат основывается на том, что «в указанной области нельзя более провести четкую грань между самостоятельным поведением физического объекта и его взаимодействием с другими телами, используемыми в качестве измерительных приборов» [Бор, 1971b стр. 205].

И главная мысль Нильса Бора: «Это обстоятельство фактически означает возникновение совершенно новой ситуации в физике в отношении анализа и синтеза опытных данных. Она заставляет нас заменить классический идеал причинности некоторым более общим принципом, называемым обычно „дополнительностью“» [Бор, 1971b стр. 205].

Другими словами, Бор и вслед за ним все сторонники квантовой механики как науки, полно описывающей микромир, считают, что частица не имеет ни определенного импульса, ни определенного положения в пространстве, а то положение, которое мы получили в результате измерения, не может быть интерпретировано как местоположение частицы до него.

С этим Эйнштейн смириться не мог до конца жизни. В письме своему очень близкому другу Максу Борну от 7 сентября 1944 года, он пишет слова, которые мог бы так же обратить и к Нильсу Бору:

«В наших научных ожиданиях мы стали антиподами. Ты веришь в Бога, играющего в кости, а я в Совершенную Закономерность чего-то объективно должного существовать в мире, закономерность, которую я грубо спекулятивным образом пытаюсь ухватить. Я твердо верю и надеюсь, что кто-нибудь найдет более реалистичный путь или более реальную основу, чем это удалось мне. Большие первоначальные успехи квантовой теории не заставят меня поверить в фундаментальность игры в кости, хотя я хорошо знаю, что более молодые коллеги считают это следствием моего склероза. Но когда-нибудь выяснится, какая из инстинктивных позиций была правильней» [Эйнштейн-Борн, 1974 стр. 34].

Квантовая механика дала нам карту микромира, но не описание самой территории. Эйнштейн чувствовал, что за случайностью скрыт закон, за хаосом — гармония, и не мог смириться с мыслью, что мир — лишь игра вероятностей. Его интуиция была вызовом будущим поколениям: искать глубже, не довольствоваться удобной теорией, пока не станет ясна закономерность, управляющая Вселенной. Сегодня наука продолжает этот поиск — в квантовых полях, в гипотезах о скрытой структуре пространства-времени, в опытах с объективным коллапсом. И, возможно, когда мы найдём ответ, в наших мыслях вновь появится особая улыбка Эйнштейна — улыбка человека, верившего, что за игрой Бога в кости всегда стоит закон мироздания.

Литература

Абрагам, Анатоль. 1991. Время вспять, или физик, физик, где ты был. М. : Наука, 1991.

Айзексон, Уолтер. 2016. Альберт Эйнштейн. Его жизнь и его Вселенная. М. : АСТ, 2016.

Беккер, Адам. 2023. Квантовая революция. М. : БОМБОРА, 2023.

Бор, Нильс. 1971a. Квантовый постулат и новейшее развитие атомной теории. Избранные научные труды. II, статьи, 1925–1961, с. 30–53. М. : Наука, 1971a.

Бор, Нильс. 1985. Открытое письмо Организации объединенных наций. Успехи физических наук, том 147, вып.2, с. 357–366. 1985 г.

Горький–Будберг. 2001. А.М. Горький и М.И. Будберг. Переписка (1920 — 1936). 544 с., 12 л. ил. . М. : ИМЛИ РАН, 2001.

Зелиг, Карл. 1964. Альберт Эйнштейн. Сокращенный перевод с немецкого. М. : Атомиздат, 1964.

Кляус, Е.М., Франкфурт, У.И. и Френк, А.М. 1977. Нильс Бор. М. : Наука, 1977.

Кумар, Манжит. 2013. Квант. М. : АСТ: CORPUS, 2013.

Пайс, А. 2002. Гении науки. М. : Институт компьютерных исследований, 2002.

Пайс, Абрахам. 1989. Научная деятельность и жизнь Альберта Эйнштейна. Перевод с английского В.И. и О.И. Мацарских. Под редакцией академика А.А. Логунова. М. : Наука, Главная редакция физико-математической литературы, 1989.

Понятов, Алексей. 2022. Нобелевские премии 2022 года. Квантово-запутанная премия. От невероятного эффекта до технологии . Наука и жизнь, №11. 2022 г.

Френкель, В.Я. и Явелов, Б.Е. 1990. Эйнштейн: изобретения и эксперимент. М. : Наука, 1990.

Эйнштейн, Альберт. 1967a. Автобиографические заметки. Собрание научных трудов в четырех томах. Том четвертый, с. 259-293. М. : Наука, 1967a.

Эйнштейн, Альберт. 1967b. Автобиографические наброски. Собрание научных трудов в четырех томах. Том четвертый, с. 350-356. М. : Наука, 1967b.

Эйнштейн, Альберт. 1967b. Письма к Морису Соловину. Собрание научных трудов в четырех томах. Том IV, с. 547–575. М. : Наука, 1967b.

Brian, Denis. 2005. Einstein. Sein Leben. Weinheim : WILEY-VCH Verlag GmbH & Co. KGaA, 2005.

Bucky, Peter A. 1993. Der private Albert Einstein. Gespräche über Gott, die Menschen und die Bombe. Düsseldorf; Wien : ECON-Taschenbuch-Verlag, 1993.

CPAE-1. 1987. The Collected Papers of Albert Einstein. Vol. 1. The Early Years, 1879–1902. John Stachel (editor). Princeton : Princeton University Press, 1987.

Einstein, Albert. 2004. Über den Frieden. Weltordnung oder Weltuntergang? Hrsg. von Otto Nathan und Heinz Norden. Neu Isenburg : Abraham Melzer Verlag, 2004.

Hermann, Armin. 1994. Einstein. Der Weltweise und sein Jahrhundert. Eine Biographie. München : R. Piper, 1994.

Herneck, Friedrich. 1976. Einstein und sein Weltbild. Berlin : Buchverlag Der Morgen, 1976.

Herneck, Friedrich. 1980. Einstein privat. Herta W. erinnert sich an die Jahre 1927 bis1933. Berlin : Buchverlag Der Morgen, 1980.

Pais, Abraham. 1991. Niels Bohr’s Times, in Physics, Philosophy, and Polity. Oxford : Clarendon Press, 1991.

Pais, Abraham. 1995. Ich vertraue auf Intuition. Der andere Albert Einstein. Heidelberg; Berlin; Oxford : Spektrum, Akademischer Verlag, 1995.

Salom, Igor. 2023. 2022 Nobel Prize in Physics and the End of Mechanistic Materialism. arXiv. [В Интернете] 2023 г. [Цитировано: 21 December 2023 г.] https://arxiv.org/abs/2308.12297.

Schilpp, Paul Artur (Hrsg.). 1951. Albert Einstein als Philosoph und Naturforscher. Stuttgart : W.Kohlhammer Verlag, 1951.

Vallentin, Antonina. 1954. Einstein. A Biography. London : Weidenfeld and Nicolson, 1954.

Winteler-Einstein, Maja. 1987. Albert Einstein – Beitrag für sein Lebensbild. [авт. книги] (editor) John Stachel. Collected Papers of Albert Einstein, vol. 1 The early years, 1879–1902. Princeton : Princeton Universoity Press, 1987.

Примечания

[1] Немецкие определенные артикли мужского, женского и среднего рода.

[2] Далем – район Берлина, в котором расположено много научных заведений.

[3] О том, почему Эйнштейн не получил Нобелевскую премию за теорию относительности, см. мои статьи в «Науке и жизни», №№ 6, 7 и 8 за 2024 год.

[4] Летом 1946 года. Трехсотлетний юбилей со дня рождения Ньютона должен был отмечаться в 1943 году, но из-за войны был перенесен в Англии на 1946 год. Нильс Бор в своем загородном доме в Тисвильде готовил выступление на торжественном заседании Королевского общества. В работе ему помогал Абрахам Пайс, с которым Бор впервые встретился в том же 1946 году.

[5] В русском переводе книги Абрахама Пайса «Гении науки» в этом месте ошибочно стоит слово «столетия» [Пайс, 2002 стр. 21].