СЕМЬ ИСКУССТВ

В разгар своего, как мне показалось, замечательного, выступления я заметил боковым зрением направлявшегося к роялю «Хачатуряна». На его лице было выражение мучительной зубной боли. В тот момент, когда я играл коронное место — трудный переход в Twist Again, требовавший сосредоточенности, надо мной нависла седая грива.

Марк Аграновский

КАК Я ИГРАЛ ФОРТЕПИАННЫЙ КОНЦЕРТ В ДОМЕ KОМПОЗИТОРОВ

Прежде чем перейти к описанию указанного в заголовке события, следует объяснить историю моего музыкального образования.

Мой отец любил музыку. У нас было много пластинок и постоянно что-то пело из радиоточки на стене. Отец работал инженером-конструктором на военном авиазаводе, в мои ранние детские годы я его в течение недели практически не видел, а в воскресенье просыпался под его пенье.

Отец любил петь. Классическую музыку, за исключением самых популярных вещей, он не очень понимал, его вкусы и репертуар включали песни и арии из опер и оперетт. От песен военных лет до арии индийского гостя. Для песен был специальный блокнот со словами. Отца звали Лев, и мама называла его в шутку Лев Монтан.

Отец мечтал купить пианино и отдать меня в музыкальную школу, но что-то не складывалось. Пианино, наконец, купили, когда я пошел в десятый, выпускной, класс.

Пока искали учителя, нам с отцом не терпелось что-нибудь извлечь из инструмента. Мы пытались подбирать одним пальцем известные мелодии, даже придумали собственную систему нотации, занумеровав все клавиши слева направо.

Вскоре появилась учительница — молоденькая студентка консерватории. Я занимался с ней несколько месяцев, два раза в неделю. Все как положено: гаммы, «Cурок», вплоть до «Элегии» Массне.

Однако, приближались выпускные экзамены и постепенно становилось ясно, что уроки надо сворачивать. Учительница спорила с нами, утверждала, что мы прошли за два месяца целых два класса, я делаю большие успехи, и прекращать занятия сейчас— это преступление перед моим музыкальным будущим.

Трудно судить, насколько она была искренна и насколько перспективным могло быть обучение почти взрослого человека. Скорее всего, ее расстраивала потеря заработка и необходимость искать нового ученика. Так или иначе, мы с ней расстались.

Как ни странно, моя музыкальная карьера на этом не закончилась. Отправной точкой для открытия второго дыхания послужила песня из кинофильма » Прощайте, голуби!»: чтобы не засушить мой интерес к занятиям и мотивировать их перспективой широких приложений, моя учительница разбавляла этюды разучиванием популярных песен.

Одной из них и была песня про голубей, которая начиналась так: «Вот и стали мы на год взрослей и пора настает, мы сегодня своих голубей отправляем в прощальный полет…». Слова очень подходили к переживаемому мною периоду — приближению дня окончания школы.

После прекращения занятий, я время от времени бренчал на пианино, и как-то обнаружил, что если должным образом модифицировать песню про голубей, то получится другая известная песня.

А потом – еще одна и еще. Более того, я обнаружил, что таким способом я могу получить на выходе почти любую популярную песню или мелодию. По-видимому, песня про голубей содержала в себе достаточно большой запас аккордов. Это открытие меня настолько удивило, что я принялся развивать нащупанный метод, подбирая новые и новые мелодии.

К недостаткам метода можно было отнести его родовую травму: родившись из песни в до миноре, он был способен генерировать лишь до минор. В этой тональности в основном и прошла моя творческая жизнь в музыке.

Впрочем, меня это не сильно смущало и постепенно я освоил профессию тапера. Я бренчал на пианино в холле студенческого общежития, на дружеских вечеринках. Два раза просить меня было не надо. А часто, и один раз — тоже.

Публика относилась к моему до-минорному искусству более чем благосклонно. Среди друзей появились поклонники моего стиля. У моего друга Игоря дома было пианино. Игорь закончил несколько классов музыкальной школы и тоже любил вольный стиль и импровизацию.

Ни одно застолье, день рождения или иной праздник, у него дома не обходилось без нашего с ним джем-сешн. Таперствовать я полюбил, черно-белые клавиши притягивали меня как магнит. Не одно пианино в академгородковских домах стонало в тональности до минор под моим напором.

Мой репертуар к тому времени был весьма широк: легкая музыка вплоть до популярной классики типа полонеза Огинского, песни, джаз, буги-вуги, твист (все это объединялось под названием лаба), блатной жанр, барды, в общем все, до чего дотягивался мой нетрадиционный метод и на что был спрос слушателей.

Борис Петрович, дядя Игоря, большой меломан, верил в мою способность сыграть Первый концерт Чайковского. – У тебя получится! – настаивал он, — Настоящий пианист играет не пальцами, а душой! Требование — Cядь и сыграй! — в его устах доходило до высоты евангельского  “ Кум велех! Встань и иди!«, обращенного к безногому. Борис Петрович верил в меня. В моем до-минорном стиле он, по-видимому, ценил глубокое эмоциональное переживание, компенсирующее нехватку техники и ограниченность тонального диапазона. 

Так из песни про голубей родилось, можно сказать, новое направление в исполнительском искусстве.

Теперь уже можно перейти к рассказу о событии, явившимся моим звездным часом в искусстве, пиком моего признания в профессиональных музыкальных кругах.

В январе 1978 года я и мой друг и коллега Володя Г. поехали из Новосибирска в Зимнюю Воронежскую Математическую Школу. Самолетом до Москвы, оттуда поездом до Воронежа. В Москве мы запланировали пробыть дня два-три.

Я остановился у своей тети на Большой Полянке, Володя-у своих родственников (уже гораздо позже я понял, какое бремя несли в советское время москвичи, имевшие провинциальных родственников).

На следующий день после приезда у меня была запланирована рабочая встреча с сотрудниками одного отраслевого московского института, с которым у нашего института был хоздоговор. После обеда, часа в три, я должен был к ним заехать.

В районе полудня позвонил Володя с предложением пообедать в одном экзотическом месте. Шанс, который нельзя упустить. Володин двоюродный брат служил в знаменитой газете «Гудок» и предложил пообедать втроем в ресторане Дома журналистов, куда, он, как сотрудник газеты, имел пропуск. Гарантирует вкусный обед.

Звучало заманчиво. Единственное, что смущало, это назначенная в три часа деловая встреча. Я высказал Володе свои сомнения.

— Успеешь, — сказал он, — обыкновенный обед, не больше часа-полутора. -Это же не вечерний ужин, с танцами, выпивкой и весельем. — Просто обед.

— А если затянется? Все же — ресторан, а не столовая. То да се, разговоры…

— Исключено. Сегодня рабочий день, брату надо в редакцию возвращаться. Быстро пообедаем и разбежимся. Все равно где-то надо пообедать. А там готовят вкусно.

Встретились около Дома журналистов. Володя познакомил меня с кузеном. Он был невысокого роста и прост в общении. Его подозрительно веселое настроение посеяло в моей душе смутную тревогу.

Подобное возбужденное состояние и блеск в глазах обычно бывали у людей в предвкушении предстоящего праздника. И никак не у людей, оторвавших от рабочего дня час для обеда, чтобы снова бежать на работу.

В дверях ресторана Дома журналистов кузен предъявил швейцару свое сокровище — красную с тиснением книжицу, и мы прошли вовнутрь. Активность кузена резко возросла. Он взял процесс в свои руки.

— Значит так. Я пока займу столик в главном зале и вернусь, а вы проходите в бар.

— Зачем?

— Ну как зачем? Надо проложить пивком.

Дело принимало непредвиденный оборот. — Ну, в конце концов, — подумал я, — небольшой бокал пива перед обедом, — ничего страшного. Все же, чтобы не нервничать, я решил увеличить запас времени и позвонил в институт из автомата в холле. Договорились сдвинуть встречу на один час вперед.

Проложив, как было предложено, пивком вместе с вернувшимся в бар братом, мы прошли в главный зал и сели за столик. Оказалось, что заказ Володин брат уже сделал, пока мы ждали его в пивном баре. Когда внесли первые блюда, я все понял.

«Бензин ваш, идеи наши», как говорил Великий Комбинатор. Очевидно, Володин брат, с его скромной зарплатой журналиста московской газеты «Гудок”, решил конвертировать свою драгоценность — пропуск в закрытое для рядовых граждан место, в шикарный обед за счет командированных сибиряков, получающих в своей Сибири, в чем были абсолютно уверены многие москвичи, длинный рубль.

Через какое-то время на столе появились выпивка, блюдо с осетром, икра, какие-то немыслимые закуски, а в разговоре для посвященных между организатором пира и официантом звучали неизвестные мне тогда слова «карбонат», «шея» и что-то еще.

Все это напоминало булгаковское описание обеда у Грибоедова. Не хватало только “cудачков порционных а ля натюрель”, хотя не исключаю, что и они были. Незаметно для хозяина стола, я и Володя пересчитали наличность.

Это был Лукуллов пир. Количество смен блюд и бутылок сейчас вспомнить невозможно, кузен вел заседание уверенно, как капитан большого корабля, знающего весь маршрут плавания и пункт прибытия.

В процессе обеда, я еще два раза бегал звонить в институт. Первый раз, чтобы перенести встречу еще на час, второй-чтобы отменить ее ввиду форс-мажорных обстоятельств.

Обед, плавно перешедший в ужин, закончился, когда на улице уже было темно. Ничего подобного я не ел ни до, ни долгое время-после этого пира. В этом кузен нас не обманул.

Обед был фантастический. Таким же был и принесенный счет. По ощутимой части месячных зарплат с каждого из нас двоих, меня и Володи, поскольку момент расплаты за банкет кузен умело пересидел в туалете.

Мы вышли из ресторана в ночную освещенную Москву. Наш предводитель сказал, что его пропуск позволяет также посетить ресторан Дома композиторов, куда он и предлагает пойти, чтобы закончить такой замечательный вечер чашечкой кофе.

От входной двери Дома композиторов, куда нас пустили по тому же заветному пропуску, к ресторану вел длинный коридор с закрытыми дверями. Володин брат пояснил, что за этими дверями находятся отдельные кабинеты.

Показав на один из кабинетов, он добавил, что здесь каждый вечер сидит композитор Бабаджанян и весь вечер пьет армянский коньяк, который ему туда носят. После ужина в Доме журналистов нас с Володей уже ничто не могло удивить, даже если бы в соседнем кабинете сидел и пил горькую сам Модест Мусоргский.

В зале ресторана Дома композиторов стояла мертвая тишина. Слышалось лишь металлическое позвякивание вилок о тарелки и редкий обмен тихими репликами. Композиторы и их уши отдыхали после рабочего дня.

Расположившись за столиком, мы огляделись. К тому моменту моя картина мира упростилась до максимума: было ясно, что в Доме композиторов все гости ресторана, кроме нас, были композиторами. Недалеко от нас сидел настоящий мэтр — композитор, с седой львиной гривой, в клетчатом пиджаке, с бабочкой. Мне показалось, что это был Арам Хачатурян.

«Воздух свободы сыграл злую шутку с профессором Плейшнером»… Мой взгляд упал на рояль, стоявший в центре зала. Идея сыграть для композиторов показалась мне весьма удачной и вполне уместной.

Я подошел к блестящему черному Стейнвею, сел, и ударил по клавишам. Родной до минор я украшал, для большей звучности и проникновенности, активной работой педали. Я играл, как в последний раз, раскачиваясь взад и вперед, как еврей на молитве, вкладывая в исполнение всю душу.

После праздника жизни в Доме журналистов, здесь, в Доме композиторов, хотелось воспеть радость жизни наиболее близкими этому святому месту средствами искусства и поделиться этой радостью с людьми.

Это была почти что бетховенская ода «К радости.» Durch Leiden, Freude! Через страдания-к радости! Никогда больше я не играл так вдохновенно!

В разгар своего, как мне показалось, замечательного, выступления я заметил боковым зрением направлявшегося к роялю «Хачатуряна». На его лице было выражение мучительной зубной боли. В тот момент, когда я играл коронное место — трудный переход в Twist Again, требовавший сосредоточенности, надо мной нависла седая грива.

Мэтр произнес слова, которые я помню по сей день и с выражением лица, которое тоже забыть трудно:

— Молодой человек! — сказал он. В его глазах блестели слезы глубокого страдания и муки. — Я Вас умоляю! Я… Вас… умоляю!

Этот концерт в московском Доме композиторов был, теперь уже можно сказать определенно, звездным часом моей исполнительской карьеры. Моей лебединой песней. Пятью минутами славы.

Володе и его брату мое выступление очень понравилось. Но больше всего меня мучит вопрос, был ли это Хачатурян? Выдающийся композитор тогда еще был жив, так что, чисто теоретически, это мог быть и он.

Поэтому иногда я рассказываю друзьям, что в молодости играл на рояле самому Хачатуряну и при этом у него в глазах стояли слезы. В конце концов, художественная правда выше голого факта.

2025