© "Семь искусств"
  июнь 2020 года

131 просмотров всего, 3 просмотров сегодня

Примерно в это же время, в самом начале октября 1499 года, в Италию вторглись французские войска. В их рядах ехал гордый всадник, разряженный в шелка и бархат, новый герцог Валентинуа Чезаре Борджиа. В Италии его теперь звали по его французскому титулу, переделанному на итальянский лад. Чезаре Борджиа, герцог Валентино.

Борис Тененбаум

БОРДЖИА

(продолжение. Начало в № 3/2020 и сл.)

Семейные проблемы дома Борджиа, 1497

I

Борис ТененбаумПасха, как известно, — древнейший христианский праздник, даже и главный праздник богослужебного года, и установлен он в честь воскресения Иисуса Христа. День праздника не фиксирован твердо, а каждый раз вычисляется по комбинации лунного и солнечного календарей, и общая формула такова:

«Пасха празднуется в первое воскресенье после весеннего полнолуния».

В традиции Ветхого Завета Пасха связана с исходом евреев из Египта и дословно означает «проходить мимо», так как Ангел, истреблявший первенцев, проходил мимо домов иудеев, перекладины дверей которых были помазаны кровью закланного агнца.

Джованни Сфорца, зять Святого Отца и муж его дочери Лукреции, был человек военный, в тонкости истолкования Пасхи не вникал, но весной 1497 года вдруг обнаружил сильное желание помолиться — и не в самом Риме, а в церкви Сан Онофрио Фуори ле Мура, расположенной за городскими стенами. Мешать такому благочестивому намерению, конечно, никто и не подумал, и Джованни добрался до церкви вполне благополучно — после чего желание помолиться у него как-то незаметно пропало, и у входа в церковь он сел на арабскую лошадь, которую держал под уздцы поджидавший его слуга. И Джованни Сфорца помчался как вихрь на восток, в сторону своего графского замка в Пезаро, и буквально долетел до него за каких-то 24 часа — рекордное время, которое обгоняло не то что обычных путешественников, но даже и специально посланных курьеров. Когда он достиг ворот города, лошадь под ним пала — до стен своего замка он добрался уже пешком.

Торопился он не зря.

Один из его камердинеров сообщил Джованни, что госпожа Лукреция, жена Джованни, спрятала его за занавесью в своих покоях и он своими ушами слышал, как молодой кардинал Чезаре Борджиа навестил свою сестру Лукрецию и сказал ей, что приказ об убийстве ее мужа уже отдан. Тут, конечно, были возможны разные истолкования. Джованни мог не поверить камердинеру. Он мог поверить — и пойти поговорить с женой, хотя бы с целью расспросить ее поподробней. Наконец, он мог предположить, что его жена в сговоре со своими братьями решила выжить его из Рима. Ничего этого он делать не стал.

До Джованни Сфорца и раньше доходили слухи, что два его шурина — и дон Хуан Борджиа, и кардинал Чезаре — очень им недовольны и мечтают от него как-то избавиться. Союз Рима с Миланом был фактически расторгнут в 1494-м во время французского вторжения в Италию. Он был восстановлен опять после того, как и Милан, и Рим стали членами Священной Лиги, направленной против французов. Но к весне 1497 года хитроумный Лодовико Сфорца, герцог миланский, опять поменял стороны и теперь находился с французами в довольно хороших отношениях, в то время как папский двор все сильнее сближался с восстановленной в Неаполе арагонской династией. И по всему выходило, что Джованни Сфорца, муж Лукреции Борджиа, теперь в Риме как бы и ни к чему. К тому же старшие братья Лукреции были к ней сильно привязаны — ходили даже слухи, что вовсе не по-братски. Они, кстати, и друг друга на этой почве не слишком любили. По-видимому, больше всего Джованни Сфорца был напуган тем, что с Лукрецией говорил именно ее брат Чезаре — у него уже была такая репутация, что Джованни, как-никак военный человек, не раздумывал ни секунды и бежал. В богословии он разбирался мало, но в данном случае истолковал праздник Пасхи на самый древний лад.

Как знак Ангела и избавление от неминуемой смерти.

II

Ранним июнем 1497 года на тайном заседании консистории кардиналов в Ватикане было решено собрать три города, лежащих в Кампанье, провинции южнее Рима, и создать из них единое герцогство. Таким образом, Беневенто, Террачина и Понтекорво становились единым княжеским владением, и обладатель этого владения имел бы право на передачу владения по наследству. Решение было принято почти единогласно — один-единственный человек, решившийся протестовать против, так сказать, «приватизации» владений Церкви, был кардинал Пикколомини, но голос его услышан не был. Новое герцогство предназначалось для Хуана Борджиа, и в создании его был один деликатный момент — оно в принципе входило в пределы королевства Неаполь, где в настоящий момент правил король Федериго. Его не сильно радовала перспектива получить такого «вассала», как дон Хуан — король полагал, что при случае тот может покуситься и на престол Неаполя. В общем, его удалось кое-как уломать — в обмен папа Александр скостил ему его ежегодный вассальный платеж.

8 июня Чезаре Борджиа был назначен кардиналом-легатом в Неаполь как раз с целью возведения его брата Хуана на герцогский престол, что не слишком пришлось ему по вкусу. Чезаре, по-видимому, чувствовал, что на роль нового герцога он сам подходил бы куда больше, потому что ожидалось, что дон Хуан уедет обратно в Испанию и владением своим будет управлять издалека. То, что братья Борджиа жестоко ссорятся, было известно всему Риму, споры были только о причинах.

Одни говорили, что они не поделили милости принцессы Санчи — она довольно открыто поддерживала любовные отношения с ними обоими. Другие утверждали, что спор у братьев идет о том, кому достанется их сестра Лукреция. После бегства из Рима ее супруга она переехала из Ватикана в монастырь неподалеку от Рима. В принципе это было в обычае — замужние женщины, если их супруги были в отъезде, а в доме не оставалось почтенных родственниц-дуэний, часто отказывались от общества и жили уединенно.

Дон Хуан обвинил в отъезде Лукреции своего брата Чезаре, и у них вышел крупный разговор, окончившийся ничем. Наконец, в Риме говорили и о том, что Чезаре Борджиа тяготится церковной карьерой, избранной для него отцом, и предпочел бы занять место дона Хуана во главе папских войск. В общем, говорилось многое — и в надежде помирить своих детей Ваноцца деи Каттанеи пригласила их обоих на банкет в своих виноградниках возле церкви Сан Пьетро на Винколи. Приглашение было принято, пир состоялся, и братья, по всей видимости, примирились друг с другом. По крайней мере, так говорил их кузен, Джованни Борджиа, возведенный папой Александром в сан архиепископа и кардинала, — он тоже присутствовал на приеме. Обратно в Рим они отправились втроем — и дон Хуан, и Чезаре, и их кузен Джованни, и неподалеку от моста Святого Ангела дон Хуан сказал, что вернется в город чуть позднее, а сейчас у него есть важное дело. Они распрощались друг с другом, и дон Хуан повернул своего коня в сторону пиацца Джудеа.

В свой дом в Риме в тот вечер он так и не вернулся.

III

Когда он не вернулся домой и наутро, его слуги всполошились и послали к Святому Отцу. Тот был уверен, что дон Хуан просто где-то загулял, ибо «молодости свойственно легкомыслие», как сказал папа Александр, видимо, припомнив собственные молодые годы. Но когда герцог Гандии не вернулся и еще через сутки, папа обеспокоился. Как пишет Бурхард: «Тревога проняла его до кишок, и он велел сбирам — как называли в Риме полицейскую стражу — искать его сына повсюду».

Весть об исчезновении дона Хуана облетела Рим со скоростью лесного пожара. Были опасения, что это часть заговора против всего семейства Борджиа — и верные папе каталонцы теперь ходили по Риму только группами и с мечами наголо. Добрые люди, опасавшиеся обычных в таких случаях беспорядков, баррикадировали свои дома. Многие и вовсе уезжали — переждать возможные неприятности в каком-нибудь местечке потише, чем столица всего христианского мира. Подозревая друг друга в коварстве, вооружились и Орсини, и Колонна.

Полиция тем временем обнаружила грума дона Хуана. Он был тяжело ранен и говорить решительно неспособен.

Однако кое-какие результаты все-таки были достигнуты — лодочник, некий Джорджио Скьявино, сообщил, что в ночь исчезновения герцога Гандии он остался на лодке — надо было посторожить груз пиленого дерева. И около пяти утра он увидел двух людей, которые остановились на берегу Тибра и огляделись, но его не заметили, поскольку он в своей лодке не сидел, а лежал. Эти люди, убедившись, что на берегу никого нет, кому-то помахали — и из узкой улицы к ним вышли еще двое, и вслед за ними выехал всадник на белой лошади, а поперек седла впереди него было переброшено чье-то тело. Всадник свалил тело на землю, и сопровождавшие его люди подняли труп, раскачали и со всей силой кинули его в реку, как можно дальше от берега.

Они еще покидали вслед брошенному в реку трупу камни, потому что кинули его в воду одетым, и плащ набрал в себя воздух, надулся пузырем и тонуть не хотел. После этого все эти люди опять исчезли в той же узкой улице, откуда появились. Лодочник еще добавил, что к всаднику все обращались очень почтительно и называли его не иначе, как монсиньор. На вопрос полицейских, почему он не сообщил об этом раньше, лодочник ответил, что за свою жизнь видел в Тибре добрую сотню трупов, и никого это не волновало. Так что он не придал увиденному особого значения…

Ну, теперь у полиции появилась идея, где следует искать. Была объявлена награда в 10 дукатов тому, кто найдет тело — и больше трех сотен желающих подзаработать начали на лодках обшаривать дно сетями и баграми. К вечеру поиски увенчались успехом — тело дона Хуана было найдено. И действительно, труп не обобрали. Герцог был полностью одет, его бархатный наряд не тронут, и даже кошелек с 30 дукатами и то оказался при нем. Так что ограбление как мотив убийства можно было исключить. Зато уж в отношении самого убийства можно было не сомневаться — на трупе насчитали девять ран, нанесенных кинжалом, а к тому же, видимо, для полной уверенности и горло герцога тоже было перерезано.

Труп был доставлен в цитадель Ватикана, замок Святого Ангела.

IV

Александр Борджиа плакал над телом сына так, что его крики и рыдания были слышны на мосту Святого Ангела, который вел к замку. Потом он удалился к себе в покои и в течение трех дней оставался там один, отказываясь видеть кого бы то было и лишив себя пищи. Хуана Борджиа похоронили с небывалой пышностью. На траурных процессиях в то время, как правило, несли зажженные факелы, которые гасили у открытой могилы как символ угасшей жизни. Обычно число таких факелов не превышало двадцати — за колесницей с гробом дона Хуана де Борха, герцога Гандии, их несли две сотни.

Папа Александр говорил, что, если бы у него было семь тронов, он отдал бы их все за то, чтобы его сын был жив. Горе его было так огромно и неподдельно, что даже заклятые враги выражали ему свое сочувствие. Кардинал Джулиано делла Ровере прислал из Франции письмо, адресованное Святому Отцу, в котором говорил, что он скорбит о смерти дона Хуана и оплакивает его, как оплакивал бы собственного сына.

Конечно же, было назначено самое тщательное расследование. Круг подозреваемых был широк, герцог жил вольно и считался только с собственным самолюбием, он обидел многих. Первыми в списке стояли Орсини — глава их клана, Виржинио, умер в тюрьме, в смерти его винили папу Александра, а Орсини были не такие люди, чтобы оставить обиду неотомщенной. Вторым подозреваемым оказался Гвидобальдо, герцог Урбинский, на которого свалили вину за неудачу в «войне с Орсини».

Но при всем старании никаких доказательств найдено не было.

Тогда стали искать людей, у которых могли быть не политические, а личные обиды — и немедленно выяснилось, что дон Хуан совсем недавно жестоко поссорился с кардиналом Асканио Сфорца. Поскольку имя Сфорца было упомянуто, конечно же, к делу тут же приплели и бежавшего из Рима Джованни Сфорца. Было известно, что он прознал о намерении братьев Борджиа убить его и мог нанять бандитов, чтобы отплатить им той же монетой. Но и из «следа Сфорца» ничего выжать не удалось — кардинал Асканио по римским стандартам того времени был человеком мирным, а Джованни сидел у себя в Пезаро и нос боялся оттуда высунуть — вряд ли он решился на такой отчаянный шаг, как тайное убийство. Под расследование попал Антонио Мария делла Мирандола — его дочь была изнасилована доном Хуаном. Никаких доказательств его вины полиция не нашла. Очень серьезно подозревался некто Жоффре де Сквиллаче — утверждалось, что его жена была однажды похищена людьми дона Хуана, а Жоффре был известен как человек знатный и обидчивый… Опять-таки — полиция не нашла никаких доказательств, а вскоре и сам папа Александр сказал, что, конечно же, Жоффре де Сквиллаче невиновен, как и герцог Урбинский, да и кардинала Асканио Сфорца глупо подозревать, ибо Святой Отец «всегда знал, что нельзя ждать подобной низости от старого друга и коллеги». Расследование убийства продолжалось и шло в течение двадцати дней. Результаты докладывались лично папе, который вникал в каждую деталь.

На двадцать первый день он велел закрыть дело.

V

В письме от 23 июня 1497 года почтенный мессер Браччи, посол Республики Флоренция при папском дворе, сообщал Синьории, что папа Александр располагает всей нужной информацией, но не хочет вести дело, потому что виновный или виновные стоят слишком высоко и слишком близко к нему самому. В Риме говорили то же самое — никакой слишком ревнивый муж и никакой слишком обидчивый член баронских кланов вроде Орсини не ушел бы от кары, если бы только сам Святой Отец не предпочел закрыть глаза на это преступление. И хотя одно имя никто не называл, оно вертелось у каждого на языке.

Это было имя Чезаре Борджиа, брата убитого герцога.

Уж какие улики отыскали люди, занимавшиеся расследованием, нам неизвестно и, по-видимому, останется навсегда неизвестным, но сам папа Александр, несомненно, подозревал Чезаре. Он перестал с ним встречаться. Даже когда Чезаре Борджиа 22 июля, больше чем через месяц после убийства, в качестве кардинала-легата отбыл в Неаполь, Александр не пожелал с ним проститься, хотя раньше они виделись ежедневно.

Через две недели он разрешил уехать в Неаполь и его сыну Жоффре. Он давно собирался туда на церемонию коронации короля Федериго. Он доводился сводным братом отцу жены Жоффре, принцессы Санчи, — но разрешения все не было и не было. Слухи связывали это с тем, что в числе лиц, подозреваемых в убийстве дона Хуана, был и Жоффре. Даже не столько он сам, сколько Санча — утверждалось, что она ревновала дона Хуана к какой-то неизвестной его возлюбленной.

Теперь, по-видимому, подозрения были сняты, и 7 августа супругам разрешили уехать.

Церемония коронации прошла блестяще. Чезаре вел себя с истинно княжеским достоинством — он объявил, что новое герцогство Беневенское, созданное для его безвременно усопшего брата Хуана Борджиа, будет передано сыну покойного Хуану-младшему, пребывающему в Испании со своей матушкой, доньей Марией Энрикес. Донья Мария как раз в это время рвала и метала все вокруг и пыталась добиться от их католических величеств, Фердинанда и Изабеллы, начала независимого расследования обстоятельств убийства ее мужа, как-никак испанского герцога и гранда Арагона. Она была уверена в том, что его убил его брат Чезаре.

Удовлетворительного ответа она тогда так и не получила.

Кардинал-легат Чезаре Борджиа вернулся в Рим и доложил Святому Отцу и всей консистории кардиналов, что порученная ему миссия выполнена с успехом и что король Неаполя присягнул Святому Престолу в качестве верного вассала Папства. Папа римский Александр VI по заведенному с давних времен обычаю обнял посланца Церкви, кардинала-легата, и поцеловал его в лоб. Этим он и ограничился и не сказал Чезаре ни единого слова. Более того — он оставил Ватикан и 28 октября перебрался в укрепленный замок Святого Ангела. В Риме шептались, что папа, по-видимому, не чувствует себя в безопасности.

Говорили, что он боится своего сына Чезаре.

Избавление от скверны…

I

От всех прочих городов Италии Рим отличался тем, что не производил ничего материального. В столице христианского мира крутились огромные деньги, именно сюда, в Рим, стекались церковные бенефиции со всей Европы, здесь же они в значительной степени и тратились — но сам город не производил ничего, даже предметов роскоши. В Риме не было собственных крупных банков, а только отделения банкирских контор Флоренции, Сиены, Болоньи и Генуи. Деньги тут не зарабатывались, а тратились — на пиры, наряды, драгоценности, на неслыханной роскоши дворцы, в которых жили кардиналы, князья Церкви, на женщин, с которыми они забывали о «бренности всего земного». Эта схема держалась по всей иерархической лестнице, от самого верха, то есть от папского двора, и до самого низа. Через Рим шел не только поток денег, но и поток паломников — и для них услуги всевозможного рода имелись в Риме на любой кошелек. По числу куртизанок на душу населения Рим в то время прочно держал первое место во всей Европе. Цвела пышным цветом и коррупция — считалось, что за деньги в Риме можно выправить любой документ. В сумме все вышеописанное производило тяжелое впечатление — когда брат Джироламо Савонарола громил с церковной кафедры грехи Церкви и призывал «соскрести с тела Церкви струпья скверны», он был отнюдь не одинок.

Его атаки на Святой Престол не остались без ответа.

Брату Джироламо несколько раз предписывалось прекратить свои лживые проповеди, и, поскольку такого рода приказы он раз за разом игнорировал, его в конце концов отлучили от Церкви.

На него это мало повлияло — во Флоренции авторитет Савонаролы был незыблем, причем до такой степени, что 7 февраля 1497 года он устроил там «очищение огнем от мирской мерзости» — в костер полетели и картины, «полные соблазна», и книги «сомнительного содержания», и лютни, «услаждавшие слух дам», и игральные карты, и всевозможные помады и притирания, и даже зеркала, в которые, по мнению брата Джироламо, горожанки гляделись слишком часто. Все это, конечно, шло в прямое противоречие с духом и нравами города Рима, но летом 1497 года, казалось, произошел некий перелом.

Убийство дона Хуана потрясло душу папы Александра. В самом Риме он встретил множество уверений в соболезновании, но мало искреннего сочувствия. В городе распевались песенки, в которых говорилось, что теперь папа Александр есть истинный наследник Святого Петра, ставшего из рыбака «ловцом человеков», ибо сети выловили ему из Тибра его собственного сына.

Ибо сказано в Евангелии:

«Господь призвал Петра и брата его Андрея, а вместе с ними Иакова и Иоанна, сыновей Зеведеевых, на апостольское служение, застав их непосредственно за рыбной ловлей: идите за Мною, и Я сделаю вас ловцами человеков. И они тотчас, оставив сети, последовали за Ним…» (Мф. 4, 19–20).

Что до песенки, то мы — редкий случай — знаем ее автора, его звали Саназзаро[i].

И на фоне всего этого Александр VI получил письмо от неистового флорентийского проповедника, в котором тот выражал ему сочувствие, умолял о прощении и о снятии с него тяжкого бремени отлучения и просил не оставлять усилий, направленных к реформе Церкви и к ее очищению.

Ибо «Святой Отец уже стоит на правом пути».

II

Летом 1497-го у папы римского Александра Борджиа и в самом деле возникла мысль, что случившееся с ним есть наказание Божие за его грехи, и он учредил комиссию по реформе Церкви. Были подняты старые рекомендации, выработанные еще при его предшественниках, и касались они многих вопросов, связанных и с литургией, и с передачей церковных бенефиций, и с попытками искоренить зло стяжательства. В частности, предлагалось запретить совмещение нескольких церковных должностей в одних руках, ограничение личных доходов кардиналов суммой в 6000 дукатов, считалось необходимым потребовать от них урезать число слуг до примерно 70–80 и не позволять им иметь больше 30 лошадей. Предполагалось потребовать от прелатов избавиться от своих любовниц, а уж заодно и затруднить очень распространенные гомосексуальные связи, которые строжайше преследовались в добродетельной ныне Флоренции, но на которые в Риме смотрели сквозь пальцы.

Наконец, взялись за коррупцию. Папа Александр перебрался из Ватикана в замок Святого Ангела в конце октября 1497 года. Как раз в это время в тюрьму замка был брошен бывший личный секретарь папы Бартоломео Флорес, архиепископ Козенцы. Он был изобличен в подделке папских булл, лишен сана и приговорен церковным судом к пожизненному заключению. Александр VI решил расследовать дело Бартоломео Флореса до конца и «добраться до самого дна этой бочки греха и скверны» — и заключенного посадили на голодную диету в тесную подземную камеру без окон. Раз в три дня он получал немного хлеба и воды, а также немного масла в светильник, дававший ему скудный свет.

Свет был нужен — заключенному оставили Библию для душеспасительного чтения.

Время от времени по поручению Святого Отца заключенного навещали бывшие коллеги, прелаты высокого ранга. Они играли с ним в шахматы, может быть, даже оставляли какие-то крохи еды — и беседовали о том и о сем. Таким путем из него вытянули довольно много. В частности, удалось получить письменные признания в том, что кое-какие церковные бенефиции были даны по поддельным папским грамотам на их владение. Это признание — или, вернее, ставший известным факт его существования — очень пригодилось в дальнейшем. Поскольку сам документ обнародован не был, Святой Отец получил возможность задним числом объявлять поддельными любые назначения, сделанные в Испании, если в силу каких-то причин он находил это полезным.

Обещания «смягчить его участь», данные Бартоломео Флоресу, исполнены не были. Когда сведения, поступавшие от него, иссякли, иссякла и его еда.

Он умер в своей камере от голода.

А где-то поближе к концу 1497 года стремление к реформам, возникшее было у Александра VI, как-то ослабело. Имелись более настоятельные проблемы, чем попытка переделать мораль прелатов или ограничить коррупцию и подкуп обширной центральной бюрократии Церкви. У папы возникло желание расторгнуть брак его дочери. Лукреции было всего 17 лет, Джованни Сфорца, граф Пезаро, казался слишком низкой для нее партией, детей у нее не было, и казалось, что ей можно найти мужа и получше.

Оставалось найти способ как-то избавиться от Джованни.

III

Сначала папа Александр поговорил с кардиналом Асканио Сфорца. Он попросил его убедить Джованни согласиться на развод, и кардинал пообещал посодействовать, но наткнулся на отказ. Джованни пожаловался главе семейства, герцогу миланскому Лодовико Моро, и просил его о заступничестве и о помощи — но Лодовико ссориться со Святым Отцом не захотел. С французами он вроде бы помирился, но, понятное дело, поскольку он их однажды предал, то теперь опасался с их стороны любого коварства, и в случае чего поддержка Святого Престола значила бы много.

И он дал своему родственнику коварный совет: поскольку основанием, выдвинутым для развода, было «неосуществление брака ввиду мужского бессилия Джованни Сфорца», он предложил ему приехать в Рим и делом доказать свою потенцию, соединившись с супругой в присутствии представителей обеих семей, и Сфорца, и Борджиа. Идея приехать в Рим Джованни совершенно не понравилась — он уже бежал оттуда, и даже дважды. И он ответил Лодовико, что не может решиться на поездку, ибо Лукреция близка и со своими братьями, и со своим отцом, и при этом совсем не в смысле родственной привязанности.

Интересно, что папа Александр не оскорбился предположением об инцесте и даже о том, что он сам в нем лично участвует. Он написал зятю письмо, составленное, право же, в дружеской форме. Он предложил ему два варианта: либо Джованни поклянется, что касаться супруги он не мог по причине сглаза, либо и вовсе заявит, что брак его недействителен, ибо она была уже просватана за дона Гаспара д’Аверса.

И все завершится самым лучшим образом, в интересах обоих семейств…

Джованни попробовал путь номер два — признание недействительности брака из-за предыдущего обручения. Однако уперлись юристы — они не нашли это достаточным основанием для развода. Признавать же мужское бессилие, пусть даже и на основе сглаза, Джованни Сфорца не хотел ни за какие блага земные или небесные. Переговоры вернулись к исходной точке — и тут терпение папы Александра лопнуло. Он пригрозил семейству Сфорца, что расторгнет брак просто своим собственным решением — и в этом случае очень значительное приданое Лукреции должно будет быть возвращено. А поскольку оно пошло не столько Джованни Сфорца, сколько его могущественным дядюшкам, они нажали на своего племянника. Лодовико Моро пошел так далеко, что пригрозил Джованни «отнять от него свою руку и высокое покровительство». Делать было нечего — 18 ноября 1497 года Джованни Сфорца в присутствии нескольких свидетелей подписал документ о том, что он импотент, и отправил его в Рим, к кардиналу Асканио. Теперь Лукреция Борджиа снова считалась «девой непорочной и мужем не тронутой». В конце декабря 1497 года она предстала перед коллегией кардиналов для того, чтобы этот факт был подтвержден официально.

Единственная проблема тут заключалась в том, что «непорочная дева» была беременна.

IV

Во время процедуры инициации развода Лукреция Борджиа жила в монастыре Сан-Систо. Посещал ее там на регулярной основе только один человек, Педро Калдес, секретарь Святого Отца — в Риме его на итальянский лад называли Перотто. В его обязанности входило обеспечение обмена письмами между Лукрецией и ее отцом, а поскольку письмами они обменивались чуть ли не каждый день, то Перотто виделся с Лукрецией практически ежедневно. В монастыре она скучала, а Перотто был пригожим юношей — в общем, дела пошли в предсказуемом направлении. К сожалению, любовники не были достаточно осторожны, и Лукреция забеременела. Так что, когда она стояла перед комиссией, признавшей ее девицей, она была на шестом месяце. Ну, кардиналы предпочли поверить официальным бумагам, а не собственным глазам, но вот Чезаре Борджиа решил не ограничивать себя рамками принятого протокола. Согласно свидетельству венецианского посла Капелло, который описал все происшедшее в письме к своему правительству, месяц спустя после дарованного Лукреции развода, Чезаре набросился на Перотто со шпагой в руках.

Тот кинулся спасаться к Святому Отцу, вбежал в тронный зал и укрылся у ног папы, который прикрыл его своим плащом. Чезаре Борджиа ударил беднягу шпагой, да так, что кровь брызнула прямо в лицо папе. Перотто тогда был тяжело ранен, но не умер — о чем, возможно, вскоре пожалел, потому что его сволокли со ступеней папского трона и кинули в темницу в замке Святого Ангела. Он пробыл там недолго — как меланхолично сообщает Иоганн Бурхард в своих записках, «Перотто попал в Тибр, и не по своей воле». Его тело выловили из реки шесть дней спустя, а вслед за этим в Тибре нашли и труп служанки Лукреции по имени Пентасилея. Считалось, что она был в курсе связи своей госпожи с ее любовником и даже помогала им обоим сохранить эту связь в секрете. Через пару месяцев герцогу д’Эсте донесли из Рима, что Лукреция Борджиа родила младенца мужского пола.

Слухи были верны.

О мальчике, правда, не было ничего известно в течение трех лет, пока в Риме вдруг не возник некий Джованни Борджиа, «дитя Рима», «infans Romanus», а в документе, легализующем его рождение, значилось, что он сын Чезаре Борджиа и неназванной незамужней женщины. Маленькому Джованни при этом папской буллой предоставлялось в наследственное владение герцогство Непи вместе с титулом герцога. Это был таинственный документ — больно уж щедрым был дар и наводил на мысли, что и мать мальчика была папе римскому не чужой. Но еще более таинственным был второй документ, секретный, но тоже оформленный в виде папской буллы, в котором ребенок признавался уже не сыном Чезаре Борджиа, а сыном самого Святого Отца, папы Александра VI.

Скорее всего первая булла была издана с целью обеспечить мальчика в будущем, а вторая была просто предосторожностью со стороны папы Александра, имевшего основания не доверять своему сыну Чезаре — тот вполне мог покуситься на владения племянника. Если, конечно, матерью Джованни Борджиа действительно была Лукреция, о чем в документах ничего не сказано. Но ее имя и не могло быть упомянуто ни в том, ни в другом случае, потому что тогда Джованни Борджиа был бы сыном или собственного дяди, или собственного деда. Когда впоследствии обе буллы всплыли на поверхность, «легенда Боржиа», густо замешенная на интригах, тайных злодействах, отравлениях и инцесте, получила, что называется, документальное подтверждение, и про Лукрецию был сложен стишок на латыни в виде ее эпитафии:

«Hos tumulo dormit Lucretia nomine, sed re Thais, Alexandr fila, sposa nurus».

«Здесь покоится Лукреция, на самом деле — Таис[ii], которая была дочерью, женой и невесткой Александра».

Свадьба Лукреции и другие счастливые события в семье Борджиа

I

С признанием Джованни Сфорца импотентом торопились не просто так — на то имелись основательные политические причины. Конечно, интерес заключался вовсе не в Джованни, был он импотентом или не был, а в том, чтобы рука Лукреции Борджиа оказалась свободной для нового замужества — жених для нее уже имелся. Им был принц Альфонсо, родной брат Санчи Арагонской. Таким образом, брачный союз семейства Борджиа с той ветвью Арагонского дома, что правила в Неаполе, делался еще сильнее — но сам по себе брак Лукреции рассматривался только как промежуточный, предварительный шаг к другому, куда более важному.

И Санча, и ее брат Альфонсо были внебрачными детьми короля Неаполя Альфонсо II — но имелась и принцесса получше. Ее звали Карлотта, она была рождена в законном браке и в принципе имела шансы и на то, чтобы унаследовать корону Неаполя.

Почему бы не выдать ее замуж за Чезаре Борджиа?

Строго говоря, он был кардиналом, а кардиналы жениться, конечно же, не могли — по крайней мере, не могли делать этого официально. Однако отношения Чезаре с его отцом восстановились — Святой Отец переступил через свои чувства, смерть дона Хуана была забыта, стремление же возвеличить семью Борджиа осталось неизменным. В Риме вообще ходили слухи, что папа Александр задумал выкроить для Чезаре Борджиа некое независимое княжество — и брак с Карлоттой Арагонской был бы в этом смысле «большим шагом в правильном направлении».

Так что для Святого Отца перевод кардинала Чезаре Борджиа в миряне был не затруднением, а некоей технической проблемой, легко решаемой. В Риме начались приготовления к свадьбе, а тем временем пришли хорошие вести из Флоренции.

Брат Джироламо Савонарола сумел-таки истощить терпение своей паствы. Проблемы у него начались еще в феврале 1497 года, когда ему стало понятно, что никакой церковной реформы не будет и что папа Александр вернулся на свою «стезю греха». Он разразился тогда неистовой проповедью, в которой заявил, что всякий, кто считает правильным отлучение от Церкви его, брата Джироламо, сам еретик и «служит царству Сатаны». Даже и этот более чем прозрачный намек на папу Александра показался Савонароле недостаточным, и он добавил для совсем уж полной ясности, что в Риме думают только о деньгах, что все там продается, включая и церковные должности, и священные таинства, и что «плоды этой грязной наживы идут на то, чтобы вознести родных и осыпать своих детей благами земными».

Пресловутой «соломинкой, сломавшей спину верблюду», по-видимому, послужило письмо, направленное братом Джироламо, как он говорил, «всем государям Европы», в котором он предлагал им отказать в повиновении нечестивому папе Александру VI и собраться на собор, дабы низложить его с трона Святого Петра. Папа Александр и до этого велел подготовить буллу, объявляющую интердикт и отлучение уже не монаху Савонароле, а государству, его укрывающему, то есть всей Республике Флоренция. Ну, после письма брата Джироламо папа ввел это отлучение в действие, и немедленно. Все флорентийские торговцы в Риме были схвачены, и их товары и деньги поставлены под секвестр.

Желаемый результат был достигнут почти немедленно.

II

Некий монах по имени Франческо ди Пулья объявил, что берется доказать вину Джироламо Савонаролы в грехе неповиновения Святой Церкви и готов для этого пойти на «испытание огнем». Испытание это было делом страшным и случалось поэтому чрезвычайно редко: в общественном месте устраивался помост, на котором раскладывались поленья таким образом, чтобы получалась непрерывная цепочка костров, между которыми оставляли проход не шире одного метра. Испытуемый должен был пройти буквально «между двух огней» и идти по проходу метров так 15–20. Если ему это удавалось, то считалось, что правота его доказана Богом. Франческо ди Пулья принадлежал к ордену францисканцев, Савонарола — к ордену доминиканцев, ордена это соперничали, и вызов фра Франческо не остался без ответа. Было решено, что испытанию подвергнутся двое — один из них фра Доменико, будет защищать честь брата Джироламо Савонаролы, пройдет меж двух огней и тем «посрамит его обвинителей».

Неизвестно, чем кончилось бы дело, но церемонию испытания по каким-то причинам усложнили — было решено, что оба монаха пойдут навстречу друг другу по одному и тому же проходу и сделают это одновременно. Непонятно, почему такое решение было принято — поскольку оба испытуемых должны были неизбежно столкнуться на середине, у них не оставалось даже и теоретического шанса выбраться из огня живыми.

В результате у них завязался на помосте резкий спор, кому же ступить в проход первому и в какой момент следует зажигать дрова — и спор этот шел и шел до тех пор, пока не разразился сильный дождь, сделавший всю процедуру уже и вовсе абсурдной. Брат Джироламо удалился к себе, в монастырь Сан-Марко, где он был приором, — а на следующий день во Флоренции разразился мятеж. Толпа штурмом взяла монастырь, Савонарола был схвачен и посажен в тюрьму, режим его рухнул, и Синьория на волне народного негодования взяла правительственные функции на себя, на бывшего «пророка Флоренции» уже не оглядываясь. Брат Джироламо был обвинен в том, что ложными проповедями навлек на Флоренцию гнев Церкви, его пытали, и он подписал признание во всем, что от него потребовали.

Тем временем во Флоренцию прибыла специальная комиссия, назначенная папой римским. Савонаролу опять начали пытать, требуя от него назвать имена кардиналов и прелатов Церкви, в сговоре с которыми он решился направить свое знаменитое «письмо государям Европы» с предложением о низложении папы Александра. Но в этот раз от него ничего так и не добились. Приговор, конечно, был смертным. Савонаролу и двух его приверженцев, не захотевших от него отречься, повели на эшафот — согласно приговору, их должны были повесить, а потом тела их надлежало сжечь и пепел развеять.

Епископ Бенедетто Паньотти, бывший монах монастыря Сан-Марко, на помосте у виселицы сказал Савонароле: «Отделяю тебя от Церкви Воинствующей и Церкви Торжествующей!» — на что брат Джироламо, по-видимому, сумевший вернуть себе силу духа, ответил ему с улыбкой: «Отделяешь меня только от Церкви Воинствущей, что до Церкви Торжествующей — это вне твоей компетенции». Савонаролу и двух его собратьев вздернули на виселице в 10 часов утра 23 мая 1498 года. Тела казненных сожгли, и Флоренция вернулась в любящие объятья Святой Церкви.

А папа Александр Борджиа избавился от опасного врага.

III

Бракосочетание Лукреции Борджиа началось с юридической процедуры — папа римский Александр VI торжественно освободил ее от обещания выйти замуж за дона Гаспара д’Аверса. Странное, казалось бы, мероприятие — но Святой Отец хотел убрать все возможные крючки, которые могли бы повести в будущем к вопросам о законности нового брака своей дочери. За Джованни Сфорца она вышла замуж без того, чтобы формально аннулировать обручение с доном Гаспаром, — так что это было сделано сейчас, в июне 1498 года.

Следующим шагом оказалось заключение брака, совершенное в Неаполе, но без присутствия невесты — это было сделано 29 июня и свелось к подписанию всех необходимых бумаг. В следующем месяце жених, принц Алонсо Арагонский, прибыл в Рим в сопровождении пышной свиты, и 21 июля обвенчался наконец с Лукрецией Борджиа, а свидетелями бракосочетания послужили кардинал Хуан Борджиа, папский племянник, и кардинал Асканио Сфорца.

Свадебный пир был устроен на следующий день в папском дворце и шел до наступления темноты. Чезаре Борджиа, брат новобрачной, принимал участие в веселье в маскарадном костюме, изображавшем единорога, считавшегося символом верности и непорочности.

Веселье было несколько омрачено ссорой, вспыхнувшей между слугами Чезаре и его невестки, принцессы Санчи, — дело дошло до драки, двух епископов сбили с ног, и обе стороны схватились за кинжалы. Однако обошлось, и смертоубийства все-таки не случилось… Маскарад продолжался, потом и гости, и новобрачные разошлись по своим спальням, а на следующий день Святой Отец собрал консисторию кардиналов и объявил им, что хочет предоставить им возможность выслушать его сына, а их коллегу, кардинала Чезаре Борджиа.

Речь Чезаре была короткой — он сказал, что никогда не чувствовал влечения к духовной карьере и поэтому он желает сложить с себя все свои церковные должности, титулы и бенефиции и стать обычным мирянином, который может жениться, завести семью и окружить себя чадами и домочадцами.

Кардиналы согласились на это просто моментально, без единого возражения.

Протест, как ни странно, поступил только от одного человека — и отнюдь не от лица духовного звания, а от дона Гарсия Лассо де ла Вега, посла их католических величеств, короля Фердинанда и королевы Изабеллы.

Какое, казалось бы, дело испанскому послу до намерений одного из князей Церкви сложить с себя духовное звание? Но причины, конечно, имелись: до дона Гарсии дошли слухи, что Чезаре Борджиа собирается во Францию. Как раз в тот же самый день в апреле 1498 года, когда толпа вытащила из монастыря Савонаролу, король Франции Карл VIII с разбегу налетел лбом на притолоку двери — и через несколько часов впал в кому и скончался.

Детей у него не было — он умер в неполных 28 лет, и ему наследовал его кузен, нарекшийся Людовиком XII. Сама по себе смена монарха на троне Франции предоставляла определенные дипломатические возможности для Святого Престола — можно было восстановить отношения между Римом и Короной Франции и привести их в какой-то разумный порядок — но в данном случае открывались и некие дополнительные возможности. При французском дворе пребывала принцесса Карлотта Арагонская, жениться на которой и хотел Чезаре, поэтому ему нужно было попасть во Францию. Принцесса не хотела выходить замуж за «сына папы римского», и он надеялся уговорить ее изменить свои намерения.

Такого рода поездка внушала послу Испании самые черные подозрения в отношении намерений Святого Престола — в данный момент папа римский стоял на стороне Испании в ее вечных спорах с Францией. Но что, если он вздумает поменять свою позицию? И дон Гарсия протестовал и говорил, что «негоже кардиналу делаться мирянином». Святой Отец, однако, его доводам не внял, и рассудительно заметил, что мирянину, если уж он склонен к мирской жизни, будет легче спасти свою душу, чем лицу духовного звания, вынужденному то и дело нарушать свои обеты. А к тому же надо и то принять во внимание, что церковные бенефиции кардинала Чезаре Борджиа находятся в Испании, приносят 35 тысяч дукатов в год и могут быть теперь пожалованы тому, на кого Святому Отцу укажут их католические величества. Аргумент, конечно, был сильный, и дон Гарсия снял все свои возражения. Кардинал Чезаре Борджиа перестал быть кардиналом. Перед ним открывалась теперь новая дорога и новая карьера.

Сугубо мирская — он задумал стать государем…

Часть третья
Чезаре

Король Людовик XII и его бабушка

I

Жорж д’Амбуаз был человеком больших способностей. Конечно, епископом в возрасте 14 лет он стал только потому, что родился в очень уж знатной семье, но его дальнейшая карьера была делом его собственных рук. Сперва он сумел стать духовником короля Людовика XI, государя хитрого и недоверчивого. А потом, при Карле VIII, Жорж д’Амбуаз стал архиепископом — сперва в Нарбонне, а в 1493 году в куда более важном Руане. Репутация его соответствовала карьере — он считался умнейшим политиком Франции и к тому же был близок к новому королю Франции, Людовику XII, еще в ту пору, когда тот был не королем, а герцогом Орлеанским.

В общем, неудивительно, что в апреле 1498 года он оказался на посту первого министра — ему предстояло разрешить сложные проблемы, стоящие перед его государем.

Король жаждал развода.

В свое время его женили на Жанне, дочери Людовика XI. Ему было тогда 16 лет, сопротивляться воле старших родственников он никак не мог, но свою непригожую жену просто ненавидел. С другой стороны, король Людовик хотел не только освободиться от супруги, но и страстно желал жениться вновь. Вдова его предшественника, Карла VIII, в качестве приданого принесла ему свое герцогство Бретонь, и было важно сохранить это владение в составе Франции. К тому же Анна Бретонская просто была молода и красива — право же, короля Людовика совсем нетрудно понять.

Однако королевский развод — штука совсем не простая, и проблемы, связанные с его юридическим оформлением, можно было решить только с помощью Святого Престола. Так что между архиепископом Руанским, Жоржем д’Амбуазом, и римской Священной Канцелярией завязалась деловая переписка, пошла она во все более и более дружественных тонах и вскоре приняла уже и весьма секретный характер.

Во Франции неудача итальянского похода Карла VIII переживалась очень болезненно.

Понятное дело, что вся военно-политическая кампания 1494 года серьезно анализировалась, и до причин ее неудачи доискивались очень и очень тщательно. И было признано, что основными причинами неудачи стали три роковые ошибки — во-первых, ссора со Святым Престолом, который сыграл важную роль в организации Лиги, направленной против Франции, во-вторых, слишком далекий поход на Неаполь, в-третьих, измена Лодовико Моро, герцога миланского. Он сперва всячески содействовал планам Карла VIII, буквально пригласив его в Италию, а потом предал своего союзника, подняв против него оружие и угрожая отрезать его путь обратно в свои пределы.

Теперь, к лету 1498 года, представлялась возможность примириться с папой римским. Поскольку его содействие так или иначе требовалось для оформления королевского развода, почему же не сделать папе Александру встречного одолжения и не помочь его сыну в его помыслах о светском возвышении вместо духовного? Так что в тот же самый день, когда кардинал Чезаре Борджиа сложил с себя духовный сан и перестал быть кардиналом, посол короля Людовика вручил ему приглашение посетить Францию — а уж заодно и сообщил, что его государь жалует Чезаре обширное владение в Валенсе и еще два, поменьше. Все это можно превратить в герцогство, что, конечно, потребует дополнительных переговоров, — так что визит Чезаре во Францию был бы очень желателен. Предполагалось обсудить много взаимосвязанных вопросов, и один из них заключался в том, что король Людовик XII внезапно вспомнил об одном важном обстоятельстве.

Дело в том, что бабушка короля была из рода Висконти.

II

Семейство Висконти правило в Милане, начиная с XIII столетия, и когда Сфорца заменили их, то основывали свое право на власть тем, что Франческо Сфорца был женат на Бьянке, незаконной дочери последнего герцога Миланского из рода Висконти. Лодовико Моро доводился этой даме внуком. Но, поскольку король Людовик XII был внуком Валентины, дочери герцога Миланского по законной линии[iii], то его права на герцогскую корону Милана следовало считать предпочтительными.

О, на этой канве можно было вышивать самые разнообразные узоры. Например, если предположить, что король Франции одновременно становится и герцогом Милана, то никакое предательство в северной Италии ему уже грозить не будет, и Милан станет надежной базой для возможных операций и на юге. А уж если с папой римским удастся наладить дружеские отношения, то будет открыт путь и на Неаполь.

Такого рода варианты не остались незамеченными в Неаполе — король Федериго очень по этому поводу беспокоился. Он вообще после изгнания французов из Неаполя оказался в очень неустойчивом положении — ему следовало опасаться не только проклятых «анжуйцев», которые и впрямь могли попробовать возвратиться, но и кузенов-союзников, королей Арагона. Их войска успели повоевать в южной Италии, они знали из первых рук, как ненадежна власть короля Федериго и насколько трудно ему ладить с его баронами — и они при случае были бы не прочь воспользоваться таким положением дел. В надежде найти опору король сговорился с папой Александром о браке принца Альфонсо с Лукрецией Борджиа — но папа начал немедленно настаивать на еще одном браке, на этот раз между Карлоттой Арагонский и его сыном Чезаре. Это выглядело как попытка Борджиа нацелиться уже на сам престол Неаполя — и король Федериго тянул время, выдвигал всевозможные отговорки, говорил, что кардиналу трудно жениться, разве что Святой Отец поправит церковные правила и разрешит князьям Церкви законные браки, и так далее. Теперь, после того как Чезаре Борджиа сложил с себя свой духовный сан, ситуация поменялась. Этот факт выбивал почву из-под ног юридических доводов короля Федериго, ему оставалось только надеяться на лучшее.

Надежды эти, однако, рассыпались просто на глазах.

13 сентября папа Александр объявил, что дозволяет брак короля Людовика с Анной Бретонской. Еще через четыре дня на секретном собрании консистории кардиналов он объявил, что жалует красную кардинальскую шапку Жоржу д’Амбуазу, который становится, таким образом, не просто архиепископом, а кардиналом Руанским. Собрание, конечно, было секретным, но о назначении нового кардинала и в Милане, и в Неаполе узнали почти немедленно — секреты в Риме держались недолго. 1 октября 1498 года Чезаре Борджиа в сопровождении французского посла и пышной свиты отправился в порт Чивитавеккья — там его поджидали французские галеры.

19 октября Чезаре высадился в Марселе — там его ожидали.

III

Король Людовик велел встретить Чезаре Борджиа по-королевски — и действительно, прием в Марселе был организован по самым высшим стандартам, высокого гостя сопровождал почетный эскорт из четырех сотен знатнейших дворян Прованса. Путь к королевскому двору лежал через Авиньон — и там Чезаре встретил кардинал Джулиано делла Ровере. Уже около года он старался примириться с семейством Борджиа, и уже было достигнуто соглашение, в рамках которого все прегрешения кардинала перед Святым Отцом предавались забвению, он получал разрешение вернуться в Италию, все его земли отдавались ему обратно, включая даже крепость в Остии — а он в ответ выражал свою полную покорность воле папы Александра, выплачивал ему довольно значительную сумму в качестве символического знака признательности.

Так что совершенно понятно, что Джулиано делла Ровере встретил Чезаре Борджиа так, как встретил бы родного сына, которого он не видел много лет. Роскошный банкет, подарки, представления с маскарадом и прочее обошлись ему в 7000 дукатов — и он не счел эти деньги потраченными напрасно.

Празднества в Авиньоне, однако, не затянулись — Чезаре получил известия, что дарованные ему во Франции владения получили статус герцогства под названием Валентинуа, и ему не терпелось посетить их. В Валенсе, собственно, его уже встречали как герцога, но Чезаре проявил некую сдержанность и заявил, что, поскольку нужные грамоты еще не прошли регистрации в парламенте Гренобля, такие почести ему не подобают. Он даже отклонил предложение надеть знаки пожалованного ему ордена Святого Михаила[iv] — Чезаре сказал, что столь высокую честь он может принять только лично из рук короля.

Уж не знаю, какое впечатление он думал создать, но вышло не очень-то ладно. Французская знать увидела в этом не скромность, а заносчивость. К тому времени, когда Чезаре Борджиа добрался до места пребывания королевского двора в Шиноне, в долине Луары, в его адрес было заготовлено немало колкостей, на которые французы большие мастера. В Шинон, однако, он не въехал — там не было самого короля Людовика. Он оставался в Блуа и не торопился навстречу своему гостю. Ему было нечем его порадовать — Карлотта Арагонская выходить замуж за Чезаре Борджиа отказалась совершенно категорически и даже сказала, что ничто не заставит ее превратиться из принцессы в «госпожу кардинальшу». Так что король и Чезаре встретились только во второй половине декабря 1498 года, да и то встречу пришлось тщательно подготовить. Возникли вопросы этикета — как, собственно, следует королю принимать незаконного сына папы римского, да еще к тому же и бывшего кардинала, сложившего свое церковное облачение? После долгих консультаций нашлось хорошее решение — встреча произойдет как бы случайно, на охоте. Это позволит избежать ненужных сложностей церемониала, и король любезно обойдется с Чезаре просто как с гостем, не настаивая на всякого рода условностях. Так и порешили, и встреча действительно прошла вполне удачно.

Вот теперь уже состоялся торжественный въезд Чезаре Борджиа в Шинон. За воротами его встретил Жорж д’Амбуаз в сопровождении пажей, разодетых в бархат, а двое из них и вовсе щеголяли в одеждах, расшитых золотом. Знающие люди утверждали, что эти мальчики служат их господину не только как пажи, но и как любовники, — но мало ли что наболтают злые языки? Процессия, во всяком случае, блистала великолепием. Чезаре, однако, затмил своих хозяев — один только воротник его дублона, осыпанный драгоценными камнями, оценивался в 30 тысяч дукатов, его сапоги было отделаны жемчугом, и даже сбруя коня была украшена золотом. За Чезаре Борджиа двигался целый караван вьючных мулов, везущих серебряную столовую утварь, роскошные одежды, ковры и всякого рода походную мебель. Король наблюдал за въездом своего гостя в Шинон из окна своих покоев.

Современник и очевидец событий, французский историк Брантом написал так: «Не было ни малейших сомнений, что и король Людовик, и его придворные вволю посмеялись над таким претенциозным поведением какого-то новоиспеченного герцога Валентинуа, которого и герцогом-то называли только из любезности».

Но чувства свои король оставил при себе — Чезаре был встречен вполне любезно.

IV

Прием нового герцога Валентинуа его сюзереном, королем Людовиком, прошел как полагается — в тронном зале и с полным соблюдением положенного этикета. Накладка случилась только раз — когда Чезаре Борджиа, следуя правилам Ватикана, предпринял было попытку поцеловать королевскую ногу. Но Людовик XII быстро нашелся, мигом подставил для поцелуя не ногу, а руку и спас таким образом своего гостя от возможной неловкости. Дальше все пошло как по маслу — Жорж д’Амбуаз, новый кардинал Руанский, поздравил Чезаре Борджиа, нового герцога Валентинуа, с благополучным прибытием, король Людовик отправился в Нант для совершения церемонии бракосочетания с Анной Бретонской, а дальше пошли деловые переговоры, связанные с браком самого Чезаре. Принцесса Карлотта его отвергла, поделать с этим ничего уже было нельзя. Племянница короля Людовика, дочь его сестры и ее супруга Жана де Фуа на сделанное ей предложение тоже наотрез отказала — но тут, к счастью, нашелся еще один вариант. Среди родственников короля имелся знатный вельможа по имени Ален д’Альбре. Его старший сын стал королем Наварры, женившись на наследнице трона этого маленького королевства в Пиренеях, между Испанией и Францией, и у старика д’Альбре возникла мысль, что родственный союз с Борджиа может оказаться не таким уж плохим делом. Он, правда, потребовал полных гарантий, что ему не подсунут невесть что и его дочь Шарлотта не окажется у разбитого корыта, выйдя замуж за «священника-расстригу, сына другого священника». Как мы видим, у Алена д’Альбре не было никакого особого уважения ни к личности, ни к сану Его Святейшества, Святого Отца и Викария Христа, Александра VI. И за приданое он тоже торговался, как барышник на ярмарке, — все, что должно было быть выплачено им, и все, что должно было быть выплаченным ему, было определено с точностью до последней полушки и в придачу к этому было оговорено, что должную ценность дарованных герцогу Валентинуа земель гарантирует сам король Людовик и что в случае кончины Чезаре его супруга получит достойное содержание и будет жить в том замке из числа его владений, которое выберет сама. А сверх этого Чезаре пообещал, что использует свое влияние для того, чтобы один из братьев его суженой получил кардинальскую шапку. Но наконец все формальности были улажены, и в замке Блуа обе стороны подписали брачный контракт, что и было сделано по всей форме, со свидетелями с обеих сторон, приложивших руку к документу, и в присутствии самого короля Людовика. К брачному договору был добавлен и военный — Чезаре Борджиа обязался помогать королю Франции в его завоеваниях в Италии, как в Милане, так и в Неаполе. А король Франции пообещал папе римскому оказать ему помощь войсками, если тот их потребует.

После этого брак был заключен и даже осуществлен — Чезаре провел брачную ночь со своей юной женой и не без гордости сообщил Святому Отцу, что он «доказал свою любовь супруге, преломив в поединке с нею копья целых восемь раз».

Мы знаем об этом из записок Бурхарда.

V

А откуда это знает он? Как откуда? Он это знает из письма Чезаре своему отцу, папе римскому, Александру Борджиа. Так сказать, свидетельство из первых рук.

Но из мемуаров Робера де ля Марка, придворного короля Людовика, мы узнаем, что аптекарь, который должен был дать Чезаре по его просьбе некое возбуждающее средство, перепутал порошки и дал ему слабительное — поэтому большую часть своей брачной ночи Чезаре Борджиа провел в чуланчике, на горшке… И мемуарист ссылается на сведения, полученные им от фрейлин новобрачной…

Кто тут прав, мы не узнаем никогда.

Но вот слухи о том, что Чезаре был во Франции предметом насмешек, мы теперь можем считать подтвержденными, и с полной достоверностью — и фрейлины на его счет шушукались, и Робер де ля Марк занес их шушуканье в свои записки тоже прямо-таки с истинным удовольствием…

Что занятно во всей истории с горшками и «преломленными копьями» — она получила отражение в дипломатической переписке. Людовик XII счел нужным поздравить папу Александра с выдающимися успехами его сына Чезаре на брачном ложе и даже присовокупить к этому своему сообщению дополнительные сведения о своих собственных успехах на том же поприще: оказывается, король в ходе своей брачной ночи преломил копья с новой супругой, Анной Бретонской, всего лишь четырежды. Зачем ему понадобилось извещать Его Святейшество о столь интимных деталях своей жизни, я сказать не могу. Человеческое начало сильно и в политических деятелях, так что, возможно, это был просто порыв счастливого новобрачного, которому не терпелось поговорить с благодетелем, освободившим короля Людовика от уз его постылого брака и соединившим с любимой? А может быть, это был первый ход в долгой переписке с союзником, потому что французское войско завершало свою подготовку и очень скоро ему предстояло преломлять копья уже не в любовных поединках, а на самой настоящей войне?

Понять мотивы короля Людовика трудно, но война, что называется, висела в воздухе. Из Рима бежал кардинал Асканио Сфорца. Вслед за этим начались проблемы с родней короля Неаполя, Федериго. Сначала Санча устроила Святому Отцу самый настоящий скандал. Причина для недовольства у нее была самая основательная — на ее мужа, Жоффре Борджиа, напал капитан папской стражи, Жоффре был ранен. Поступок сам по себе был бы немыслимым, если бы не два обстоятельства — резко упавший престиж принцев Арагонского дома и тот факт, что на своего младшего сына Жоффре папа Александр обращал очень мало внимания. Вот и в данном случае Александр VI и не подумал наказать своего капитана — вместо этого он велел Санче покинуть Рим и уехать куда ей вздумается, хоть в Неаполь.

В августе 1499 года из Рима бежал принц Альфонсо, муж Лукреции Борджиа. Его жена ожидала ребенка, но это его не остановило, он опасался самого худшего. Альфонсо укрылся в одном из замков семейства Колонна, и папе Александру понадобилось немало труда на то, чтобы убедить его вернуться. Поскольку принц опасался появиться в Риме, Александр Борджиа нашел изящный политический компромисс — он сделал свою дочь, Лукрецию, губернатором города и крепости Сполето. Шаг был, конечно, очень необычным — как правило, губернатором папских владений назначался какой-нибудь кардинал, а не 19-летняя женщина. Но папа Александр был человеком без предрассудков, и он решил, что если принц Альфонсо боится приехать в Рим, то уж в Сполето, губернатором которого является его собственная жена, он приехать не побоится.

Что сказать? Папа Александр знал человеческую натуру, был уверен, что Альфонсо Арагонский искренне любит свою жену — и не ошибся. Принц Альфонсо приехал в Сполето в сентябре 1499 года, всего через месяц после того, как Лукреция взялась там за административные обязанности. Как только это случилось, папа пожаловал своей дочери и ее мужу обширные владения, конфискованные после бегства Асканио Сфорца. Совершенно успокоенный, принц Альфонсо не стал больше упираться и в середине октября вернулся вместе с женой в Рим — она должна была вот-вот родить ребенка. Было уже решено, что в случае, если это будет мальчик, его назовут Родриго в честь его деда, Родриго де Борха, ставшего папой Александром VI. Примерно в это же время, в самом начале октября 1499 года, в Италию вторглись французские войска. В их рядах ехал гордый всадник, разряженный в шелка и бархат, новый герцог Валентинуа Чезаре Борджиа.

В Италии его теперь звали по его французскому титулу, переделанному на итальянский лад.

Чезаре Борджиа, герцог Валентино.

(продолжение следует)

Примечания

[i] И текст песенки, и имя автора приведены в известной книге: The Borgias, by Ivan Cloulas, page 132.

[ii] Таис — так звали известную афинскую куртизанку, подругу Александра Македонского.

[iii] Валентина Висконти — единственная дочь Джана Галлеаццо Висконти, первого герцога Милана, и французской принцессы Изабеллы Валуа.

[iv] Орден Святого Михаила (фр. Order de Saint-Michel) — первый во Франции рыцарственный орден. Учрежден Людовиком XI в Амбуазском замке в 1469 году.

Share

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

AlphaOmega Captcha Mathematica  –  Do the Math