© "Семь искусств"
  август 2019 года

880 просмотров всего, 2 просмотров сегодня

Конечно, западноевропейская Касталия была чужда и контрастна основному социуму, но — возможна и допустима. Представить себе их в условиях России просто невозможно, не по варварской дикости русских, а по жгучей нетерпимости властей к независимому уму, не подмятому и не покореженному на дыбе или под линем. Ведь даже христианство в России — барская затея, и духовная жизнь должна быть подконтрольна державе и скипетру.

Александр Левинтов

От философии к науке

Философия начала отделяться от богословия в XI веке, благодаря усилиям Росцеллина, а позднее Альберта Великого и его ученика Фомы Аквината, их извечных сорбоннских оппонентов Оккама и Буридана.

У меня есть своя, пока никем не подтверждённая, но и никем не опровергнутая, версия происхождения и становления схоластики.

Христианство в Европе продвигалось из Средиземноморья достаточно мирно, за счёт примеров и образцов мирного трудолюбия и хозяйствования — монастырями, демонстрировавшими местному, ещё относительно недавно кочевому или полукочевому населению оседлую, укорененную в землю жизнь. Монастыри и первые христианские ордена (первыми были августинцы) несли с собой садоводство, виноградарство и виноделие, пивоварение (пиво, в отличие от вина, до сих пор считается постной пищей) — кропотливые технические культуры и то, что мы теперь называем агропромом (переработку сельскохозяйственной продукции). Латинское scola изначально несло смысл «отдых»: монахи отдыхали от трудов праведных в благочестивых размышлениях. Очень вовремя и кстати в Европу вернулись — через ислам — книги Аристотеля, которые надо было а) перевести на латынь, б) понять и в) переинтерпретировать в христианской синтагматике и парадигматике.

Схоластика как отдых от физического труда — ментальная, интеллектуальная европейская революция, по масштабам ничем не уступающая античной философской революции Сократа-Платона-Аристотеля.

В XI веке лидер схоластики Росцеллин выигрывает диспут о первичности вещей относительно идей, опровергнув таким образом Платона и ввергнув мир, в том числе и нас, в эпоху номинализма («непоименованное не существует»).

В том же веке прошел ещё один схоластический диспут, длившийся целый год и окончившийся ничем: о природе человека. Одна сторона утверждала, что человек омиусианен, то есть по подобию Божию, а, следовательно, тварен и — все люди одинаковы или подобны друг другу. Другие утверждали, что человек омоусианен: по образу Божию, творец — и каждый человек уникален.

Мы, как Буриданов осёл, так и стоим между этими двумя копнами, но, между прочим, если мы омоусианны, то, например, психология — не наука, ибо наука не может иметь дело со множеством уникальных объектов, ей нужны закономерности. Впрочем, подозрения в психологии не науки, а шаманства, живы и в наши дни.

Крупнейшей фигурой среди богословов и философов середины XV века был Николай Кузанский, кардинал и епископ Бриксенский. Его главная, хотя и небольшая по размерам работа «Знание о незнании» по сути своей стала первой в методологии науки. Сам Николай Кузанский был сильно удивлен и удручен, что его современники почти ничего не поняли в его учении и даже сочли его пессимистическим. Сейчас же нам кажется, что его идеи просты и очевидны: наука движется в направлении незнаемого и неизвестного, при этом то, что составляет незнание, — не сплошная и непроницаемая масса чего-то таинственного. К незнаемому можно задавать вопросы, предвосхищать некие черты и процессы познаваемого, незнание может быть эшелонировано и даже представлено некоторыми общими соображениями о последовательности действий и операций познания.

Как философия начала формироваться и выделяться из богословия в период от Росцелина до Фомы Аквинского, то есть в период между XI-XIII веками, так и наука начала отпочковываться от философии. И первой почкой этой новой ветви европейского мышления стал Николай Кузанский. Феномен науки, неведомый ни в одной другой цивилизации, возник благодаря скепсису и пытливости европейского ума.

Наука, порождение европейского способа мышления, началась по сути с Френсиса Бэкона и его представления о том, что природа — мастерская мышления и деятельности человека, но она никогда не будет познана в своей целокупности и законченности. Собственно, современная методологическая процедура распредмечивания и есть отчаянная попытка вернуть себе видение целокупности мира.

Ф. Бэкон призывал остановиться в освоении законов природы, ибо сама природа человека — неестественна и неприродна: «Пусть люди на время прикажут себе отречься от своих понятий и пусть начнут свыкаться с самими вещами». Ему удалось понять, что отражаемый в нашем сознании мир — лишь искривленное изображение, но никак не сам мир. Человек, его чувства, мышление, сознание не являются мерой всех вещей. Тем самым Ф. Бэкон разотождествил субъект и объект (предмет) науки, развел их и, следовательно, впервые четко выразил позицию естественно-научного подхода к природе: человек сам по себе, изучаемая им природа — сама по себе. Ему же принадлежит приоритет в постановке основной гносеологической проблемы науки: как разуму покинуть природу разума для осознания природы природы? Ф. Бэкон, отказавшись от формальной логики и силлогизмов как операторов формальной логики, стал следовать индуктивной логике, логике науки. Потом мы увидим развитие этого революционного хода в работах Гегеля.

Нам всем хорошо известен парафраз знаменитой формулы Ф. Бэкона: «Scientia et potentia humana in idem coincidunt» («знание и могущество человека совпадают»). Долгое время этот парафраз звучал лозунгом knowledge is power itself («знание — власть само по себе»). Большевики, не желая разделять ни с кем власть и боясь интеллектуальной атаки ученых, не только расстреливали, загоняли в лагеря и изгнание любую мысль, любое знание, но и переделали сам лозунг: «знание-сила».

Отныне, начиная с Ф. Бэкона, наука перестает быть ориентированной на индуктивные умозаключения — это остается прерогативой философии. Органоном науки становится опыт.

Природа как полный текст принципиально непознаваема и тотально не описуема: наука должна «опредметиться», сфокусировать свое внимание не на всем тексте природы в целом, а на отдельных и специализированных аспектах и направлениях. Но мы продолжаем искать «полный текст» человека и его интеллехий, прежде всего, мышления, мы продолжаем строить онтологию Человека как целостности.

На плацдарм, завоеванный Ф. Бэконом, вышли сразу вслед за ним Р. Декарт, еще не столько ученый, сколько философ и богослов, а также Галилей, Ньютон и Лейбниц, уже не столько философы и богословы, сколько ученые, сколько просто ученые, первые «только ученые».

Рене Декарт

Согласно одной из легенд, Рене Декарт в отрочестве, учась в иезуитском колледже, отличался слабой памятью. Чтобы не отставать от своих товарищей и все-таки успевать, он придумал свою систему выполнения домашних уроков: лист бумаги он делил на три сектора: в одном он писал, например, все латинские слова, которые надо было выучить на завтра, во втором — грамматические правила обращения с этими словами, в третьем — предложения и фразы, конструкции из этих слов. Точно так же он изучал физику, географию, катехизис и все прочие науки и предметы — выделяя объект изучения, средства работы с ним и организованности. Это трехмерное пространство сегодня называется пространством методологической работы. Рене же использовал его в последствии не в качестве такового (он просто не придал значения своему методу работы), а переинтерпретировал и упростил это пространство как геометрическое, как пересечение трех координат и трех плоскостей.

И, как в трехмерном пространстве, Рене Декарт, математик и геометр (ему, помимо всего прочего, принадлежит авторство аналитической геометрии, ныне одного из основных курсов высшей математики), нашел нулевую, но абсолютно достоверную точку, из которой и начал все свои философские и логические построения, — себя. Все остальное — сомнительно и недостоверно, пока не сказано cogito ergo sum, «я мыслю, следовательно, существую». А далее, из этой точки самосуществования и самоутверждения стали распространяться три вектора: вектор Бога, вектор души и вектор материи. Математическая модель трехортного пространства легла в основу философского пространства. Рене Декарт протянул руки Лефевру и Пифагору, своим коллегам из будущего и из прошлого.

Логика декартова пространства такова, что Бог с неизбежностью должен присутствовать в человеке, вне всякой связи с опытом; душа простирается по вектору мышления, а материя (все-таки Декарт — геометр, а не историк) — протяженности. Эта схема мне сильно напоминает схему «Пухлого» нашего мистического семинара — и конструктивно и динамически.

Геометрическая и логическая сухость Декарта привела его к отрицанию органичности мира. Мир Декарта механистичен — мы можем ныне осуждать его за это, но мы также должны помнить, что развитию техники и инженерии предшествовало именно картезианств и без него инженерия не была бы логически, морально и философски обоснована. При этом под инженерией я понимаю человеческие усилия по имитации естественных процессов, по получению продуктов и результатов не естественным путем, а в сознательных процедурах и операциях. Онтология мира Рене Декарта католически монотонна — и именно поэтому его «католическая» физика проиграла «англиканской» физике И. Ньютона, построенной на идее индвидуализации.

Эмпирический рационализм Декарта заставил его отказаться от какой бы то ни было материализации души: ее растворенности в крови либо пребывания внутри человека в виде маленькой фигурки, либо еще каким материальным образом. Она — векторальный поток мышления в пространстве (плоскости) духовного, всего лишь. Кроме того, начиная с Декарта, возникает проблема сознания и мышления, проблема до сих пор не решенная и ожесточенно обсуждаемая. Современник Ф. Бэкона, Лейбница, Галилея и Ньютона, Рене Декарт занял свое, уникально значимое место в этом строю. Всякий раз, прославляя и проклиная наше время, мы бросаем венки и камни в их сторону.

Касталия. Галилей-Лейбниц-Ньютон

В романе Г. Гессе «Игра в бисер» описана несуществующая страна Касталия, объединяющая тайными связями, путами, потоками, иерархиями игроков в бисер, монашествующих ученых, укрывающихся и скрывающихся от мира интеллектуалов. Они обмениваются письмами-статьями, пишут неизвестно кому огромные трактаты. Нет, они не несут в себе угрозы зла и погибели мира, они полны Добра и сочувствия, но свою уязвимость они компенсируют своей неуловимостью.

По-видимому, образ Касталии навеян нашему современнику войнами town contra gown, «город против мантии», когда ученые смотрелись колдунами, чернокнижниками и, к тому же, шпионами и предателями, говорящими на чужом (латинском) языке (как всё это похоже на нынешнюю ситуацию в России!). Недаром кампусы старинных университетов Европы, особенно Англии, выглядят как крепости — они выполняли функции оборонительных сооружений и крепостей в этих странных войнах черни с разумом.

Касталию XVII-го века представляют три блестящих мушкетера науки. Но… тут я позволю себе некоторое отступление.

…Галилей, Ф. Бэкон и Р. Декарт жили и творили, когда в России стояла Смута или только утверждалась династия Романовых, Ньютон, Лейбниц — это времена Алексея Михайловича и Петра I, Лейбниц даже встречался с царем. Конечно, западноевропейская Касталия была чужда и контрастна основному социуму, но — возможна и допустима. Представить себе их в условиях России просто невозможно, не по варварской дикости русских, а по жгучей нетерпимости властей к независимому уму, не подмятому и не покореженному на дыбе или под линем. Ведь даже христианство в России — барская затея, и духовная жизнь должна быть подконтрольна державе и скипетру. Вот почему даже переводы европейских ученых и философов в России осуществлялись с опозданием на 100-200 лет, вот почему философская мысль возникла в России так трагически поздно, накануне гибели самой России, вот почему в советский период философия оказалась под чудовищным прессом и гнетом, как ни одна наука и ни одна сфера интеллектуального существования. Моя несчастная родина!…

Галилей

Галилео Галилей был типичным недоучкой: практически он и школу не закончил, и в монастыре образование оборвал, и на врача не доучился, и на математика, кажется, тоже. А потому стал физиком, и не просто физиком. Физика до Галилея была не физикой а, прямо скажем, умозрительными догадками, техническими изобретениями и озарениями, догадками — когда близкими к истине, когда — наивными до колик.

Во всяком случае, в Аристотеле Галилей разочаровался быстро. Его привлекла фигура Архимеда и его принцип вторжения в практику ad hoc, по случаю. Всё, что изобрел технического Галилей, всё было ad hoc, по заказу или исходя из какой-либо практической надобности. Даже телескоп, который, строго говоря, предназначался первоначально не для астрономии и наблюдений за звездами, а из нужд князя, желавшего на безопасном расстоянии наблюдать битву во всех деталях и лицах. В небо прибор был направлен случайно…

Современный методолог науки Пол Фейерабенд считает, что принцип ad hoc, известный еще Архимеду, но заимствованный и развитый Галилеем, является одним из основных принципов организации научных исследований.

Негативное отношение к логике и физике Аристотеля заставило Галилея пересмотреть всю философию и методологию науки. То, что нашел Галилей, стало достоянием не только физики, но и всей современной науки вообще, включая такие далекие от физики науки, как социология и психология. К слову, опровергали идеи и открытия Галилея по большей части не экспериментально, а ссылаясь на Аристотеля. Много позже, уже в 20-м веке, Карл Поппер, также величайший методолог науки, вывел правило: «теория верифицируется фактами, фальсифицируется другой теорией». Если бы это правило знали в начале 17-го века, сторонникам Аристотеля пришлось бы искать у Аристотеля то, чего у того не было — теорию. Что же открыл Галилей?

Речь идет о редукционизме.

Методология Галилея строится на последовательном отказе от различных физических свойств тел и вещей с тем, чтобы выяснить собственно физику этих тел. Бросая с Пизанской башни различные предметы, он видел, что скорость их падения зависит от массы тел и их формы: куриное перо падает гораздо медленнее камня, а лист железа — железного слитка, а также состояния, движений и изменений среды падения (плотности среды, вихрей и потоков в ней и т.п.). Редукция физических свойств привела Галилея к идее идеального объекта, объекта, лишенного всех свойств вообще, а не только объема и формы, но именно поэтому с помощью которого можно понять собственно физику явления или процесса. Так было получено ускорение свободного падения, но не любого предмета, а только идеального объекта, и не в воздухе, а в вакууме. Так был получен принцип научного моделирования и теоретизирования — редукция конкретных свойств и условий или то, мы чаще называем абстрагированием. И — «если факты противоречат моей теории, то тем хуже для фактов» — эта сентенция Галилея стала знаменем современной науки.

Каково оно, бытие, реальность «на самом деле» не знает никто: человеку дано идеализировать реальность и, более того, только в идеализациях нам и дана реальность. Поэтому мы имеем дело не столько с реальностью, сколько с идеализациями, окрашенными личностью теоретика. И эта окраска и есть след той рациональности, которая мнится каждому теоретику, а потому возможна католическая физика и протестантская, античная биология и биология Дарвина, европейская и китайская анатомия человека. Гуманизация науки такова, что даже естественные науки допускают множественность истины.

Если трубке, в которой помещены птичье перо, кусочек пенопласта и металлический шарик, придать вертикальное положение, то шарик упадет первым, а перо опустится последним, но если из этой трубки откачать воздух, то все три предмета будут падать с одинаковым ускорением g. Разумеется, «физическое тело» как идеальный объект выглядит неким уродцем без массы, формы, материалa и прочих атрибутов, в сравнении с реальным бытием, но именно таково свойство всех идеальных объектов, включая идеальные объекты физики и геометрии, где идеализация достигает вершин человеческих возможностей — именно в этих науках (и это было очевидно Галилею, признававшему «ироничность» всякого идеального объекта) идеальные объекты — вовсе не предел гармонии и красоты, а чистой воды недомерки и недоноски в сравнении с реальностью, моделируемой ими. Тут важна одна идея Галилея о том, что идеальные объекты, в отличие от «мира идей» Платона (где все гармонично и совершенно), имеют сугубо прикладное значение, ad hoc, — они суть средства познания реальности и не более того. Построенные на принципах идеальных объектов машины, приборы и другие технические средства начинают жить своей, техноприродной жизнью: в природе нет никакого ускорения свободного падения g, но g повсеместно используется в авиации и космонавтике, выступая в качестве реального технического параметра. Так формируется новая, техноприродная реальность, которую мы можем и вправе идеализировать — и таким образом гоняться за собственным хвостом по спирали усложнения мира и собственного мировоззрения.

Характерно, что Галилей вынужден был жить двойной жизнью: читать в Падуанском университете лекции, в том числе по Аристотелю, преподавать Птоломееву астрономию, а параллельно диссидентствовать: изучать по ночам звезды и планеты, читать Коперника… В 1611 году, когда он опубликовал свои астрономические наблюдения, это произвело сенсацию: людям было легче поверить в оптический обман, создаваемый телескопом, чем в ошибочность великого и бессмертного учения Аристотеля. Странно, как столь широко известный опыт никак не отразился на нескольких поколениях советских людей, свято веривших в другое любимое и бессмертное учение. Впрочем, еще более странно было бы, если бы никто и никогда не воспользовался этим опытом в своих политических целях.

Сенсационные астрономические открытия позволили Галилею бросить преподавательскую деятельность в Падуе и получить во Флоренции при дворе Медичи должность придворного философа и математика с правом не читать никаких лекций. Обласканный при дворе и даже Папой, член Академии, Галилей продолжает тайно заниматься настоящей наукой и философией. Иезуиты подвергают его публичному покаянию, а спустя 17 лет — суду инквизиции (после которого он произносит свое знаменитое «А все-таки она вертится!»), он долго не может опубликовать свои работы, но — лучше в стол, чем неистинное.

Перечислять научные достижения Галилея уместно не здесь, а в «Курсе элементарной физики». Нам важна его роль методолога науки, ибо именно благодаря ему, методология стала одной из основных функций философии.

Одним из методологических приемов Галилея стали диалоги трех персонажей: Симпличчио (Простака), Сальвиати (Разумника) и Сагредо (Сомневающегося). Симпличчио, для Галилея, олицетворял собой Аристотеля или аристотельянца, Сальвиати — самого Галилея, а Сагредо — Галилея, критически рефлексирующего Галилея-Сальвиати. Этот новый театр масок дель арте стал настолько популярен в науке и методологии, что по сценариям диалогов Галилея стали проходить, в явном или неявном виде, и научные диспуты, и семинары, и обучающие технологии. В организационно-деятельностных играх учеников Щедровицкого этот театр стал почти неизменным действием, где роль Симпличио достается профессионалу, Сальвиати играет руководитель игры, а Сагредо — таящийся до времени в тени методолог-консультант. Эта троица стала настолько популярна и классична, что использовалась даже в КГБ, где несчастного Симпличио допрашивали обычно два следователя, позитивно и скептически настроенные.

Иезуиты и коммунисты — явления одного порядка и морального ряда. Недаром фразу Лойолы «цель оправдывает средства» присвоил себе Троцкий. Правда, у Лойолы она звучала совсем не цинично: «Цель оправдывает средства, если цель — спасение души». Работы Галилея, жесточайшим образом запрещенные в католических странах, свободно издаются и распространяются в протестантской Европе. В это трудно поверить, но в тогдашней Европе для одних Солнце все еще вращалось вокруг Земли, для других — уже Земля вращалась вокруг Солнца, а для третьих такой проблемы вообще не стояло — и все это только из-за различий в одном, христианском вероисповедании.

То, что сейчас представляется нам самоочевидным и даже банальным (принцип относительности движений в разных инерциальных системах), для современников Галилея представлялось невозможным даже при наличии убедительных опытов: партбилет всегда дороже и удобней. Но парадокс Галилея гораздо глубже — ведь он сам утверждал, что противоречащие теории факты неверны. Трагедия Галилея, мне кажется, заключается в том, что он не смог (или не стал) сделать различие между теорией и логическим построением, между идеальным объектом и идеальным рассуждением. Он слишком ясно видел истину и редко предоставлял слово Сагредо.

Умер Галилей, уже будучи совершенно слепым, во Флоренции, в 1642 году. Только в 1737 году, почти через сто лет была исполнена его последняя воля — ныне его прах лежит рядом с прахом Микельанджело.

Лейбниц

Выдающейся, с методологической точки зрения, философской идеей Лейбница было учение о монадах — монадология. Совершенно неважно, что учение это было опровергнуто и не получило дальнейшего развития, — важны не только и даже не столько результаты, сколько пути к ним: «Пиво хоть с верхом, технологию — никогда» — написано было на рекламной эмблеме голландского пивовара ван Левенгука, отца изобретателя микроскопа Антони Левенгука.

В основе монадологии лежит идея монады — несущей истину нематериальной субстанции. Мельчайшие и простейшие монады — на одном полюсе, Бог как единая и совершенная монада на другом. Чем примитивней монада, чем она несовершенней, тем больше зла таит в себе, чем совершенней и сложней — тем менее. Бог в такой картине мира является универсальным и вселенским оправданием существующему злу и несовершенству мира. Человек в этой картине мира — совокупность низменных и примитивных монад, господствуемых более совершенной монадой — душой. Порядок и гармония господства и иерархии монад — акт Божественного установления при сотворении мира, некий этический закон Вселенной, нарушение которого — акт проявления свободы заключенного внутри каждой монады зла.

Лейбниц удивительным образом продолжает традицию Сократа-Платона в условиях уже достигнутого к концу 17-го века научно-технического прогресса, к которому он сам, Лейбниц, приложил немало усилий.

Удивительно, что философия Лейбница, столь удобная для российского абсолютного самодержавия, а также учитывая его личное знакомство с Петром 1, не сделалась ведущей или даже популярной в России: большинство его работ были переведены и изданы в России только в самом конце 19 века, а некоторые — уже при советской власти. Впрочем, и сам Лейбниц не отличался большой плодовитостью и предпочитал основные свои тезисы и идеи излагать в частной переписке со своими соратниками по Касталии (так, в переписке Ньютона и Лейбница было создано дифференциальное и интегральное исчисления).

Лейбниц сильно продвинул картезианское учение и даже пытался создать единый для всего человечества универсальный символический язык, «алфавитом» которого должны были стать простейшие понятия, своеобразные лингвистические монады. Он надеялся, что сможет создать не только такой алфавит, но и алгоритм действий с ними, некую супер-грамматику, позволяющую выводить из элементов «алфавита» любые сложные понятия, новые знания, новые истины и их доказательства. Трудно представить себе более грандиозную и более дерзкую интеллектуальную работу, непосильную даже сегодняшним и завтрашним сверхмощным компьютерам.

Для решения этой задачи Лейбниц пытался математизировать логику, даже в нескольких вариантах. Это удалось, но уже не ему, а его последователю Джону Булю, создавшему булеву алгебру — алгебру логики; в дальнейшем булева алгебра была применена к сознанию в «Алгебре совести» В. Лефевра (в английском языке совесть и сознание — одно слово и одно понятие).

По-видимому, именно с Лейбница начинается фетишизация математики и узурпирование математикой права быть истиной в последней инстанции.

Любопытно само отношение Лейбница к логике. Он различал «истину разума», которая достигается средствами аристотельянской формальной логики, и «истину факта» (эмпирическую истину), достигаемую на принципе достаточного основания.

Выдающиеся успехи Лейбница не только в философии и математике, но и как филолога, и как юриста (ему принадлежит капитальнейший труд по международному праву), позволяют считать его одним из последних энциклопедистов и универсалов.

Ньютон

Триста лет, отделяющие нас от Ньютона, никак не уменьшают масштаба этой личности, без которой физика, скорей всего, пошла бы иным путем, и мы почти наверняка не дождались бы не менее великого ниспровергателя Ньютона — Альберта Эйнштейна.

Полусирота (отец умер еще до рождения Исаака), бедный фермер, он в 22 года заканчивает Кембридж, где сочетал учебу с подработками, и вынужден уединиться у себя на ферме из-за свирепой эпидемии чумы в Англии. Три года ссылки сделали из талантливого бакалавра гениального ученого, сумевшего соединить разрозненные до того достижения Кеплера, Галилея, Декарта, Гука, Галлея в целостное учение, известное нам как механика. Здесь, в деревенской тиши, он изобрел зеркальный телескоп, открыл закон всемирного тяготения (именно здесь ему на голову свалилось пресловутое яблоко), здесь сложились основные его математические идеи, здесь он проводил свои первые (и весьма результативные) оптические опыты. В 24 года он возвращается в Кембридж — чтобы начать свое триумфальное шествие по жизни и в науке.

Нам важна философская подоплека личности и творчества Ньютона.

Монотонному миру Декарта он противопоставил импульсивный мир индивидуальности: то, что мы знаем сегодня как Второй закон Ньютона

F=ma

самим Ньютоном было зафиксировано как

f = d(mV)/d(t)

сила равна моменту движения в момент времени. Мир Ньютона разнообразен и многообразен, как английский народ. Его физика, его небесная и земная механика как единая — и есть его философское кредо, его новая онтология, полностью свободная от домыслов и вымыслов творящегося на небесах.

Но прежде — о делах земных и моральных, чтобы понять, каким человеком был Ньютон.

Вопреки господствующему мнению о волновой природе света, Ньютон выдвигает гипотезу о корпускулярности света. Его противником и оппонентом выступает такой несомненный авторитет, как Р. Гук. Под давлением неопровержимых аргументов, Ньютон идет на компромиссное решение, выдвигая корпускулярно-волновую теорию света. Р. Гук смещает акцент спора в личные отношения и начинает обсуждать вопрос о приоритете. Рассерженный Ньютон отказывается печатать работы по оптике и действительно работает долгие годы в стол: его работы появляются только через год после смерти Гука.

Предельная честность сделала Ньютона директором Монетного двора — он не только навел порядок в национальной валюте, но и выступал, по сути дела, гарантом честности перечеканки английской монеты.

Если для Галилея важен был его принцип ad hoc, практической значимости работы, а научная истинность — критерий возможности реализации научной идеи, то для Ньютона научность, доказуемость, экспериментальная честность — безусловно, на первом месте, а практичность — лишь следствие правильности научного знания. В поиске истины Ньютон, человек в общем-то набожный, был суров до неистовства, прося Бога не вмешиваться в дела механики, в которых Ньютон считал себя более сведущим.

Атомистические воззрения Ньютона были довольно близки идеям Лейбница, однако, если Лейбниц придавал своим монадам некоторое этическое существование, Ньютон не обращал на это никакого внимания. Только дальнейшее развитие физики, еще не сегодняшнее, скажет, кто же из них был прав. Но оба оказали влияние на создание социальных организаций, подобных строению мира.

Мы называем такие иерархированные организации бластерами или, на околонаучном жаргоне, «матрешками»: структуры организации одинаковы независимо от иерархического уровня, занимаемого ими.

Понятийная работа Ньютона — это прежде всего математическое понятие. Момент движения, например, d(mv), деленный на момент времени d(t) равен силе по понятию силы. Конечно, это правило (второй закон Ньютона) можно расписать и описать обширным текстом, но Ньютон нашел для него компактное математическое выражение, сохраняющее всю убедительность и ёмкость понятийности. И мы теперь с легкостью, даже в нежном возрасте юных хулиганов, воспринимаем понятия, формулы, формулировки и законы Ньютона как вещи понятные и самоочевидные, но только сейчас, а не триста лет тому назад, всего триста лет назад…

По сравнению с Рене Декартом и Ф. Бэконом, Ньютон сделал решительный шаг вперед: своими «Началами» он открыл основные направления дальнейших работ: Л. Эйлер, Ж.Л. Д’Аламбер, Ж.Л. Лагранж, У.Р. Гамильтон, Д. Бернулли и многие другие, вплоть до А. Эйнштейна, двигались в направлениях, указанных И. Ньютоном.

Вместе с тем, он дал мощный толчок развитию математики, которая нашла себе необозримое поле деятельности, — быть инструментом физических исследований.

И еще — он закрыл пути для продолжения сугубо логических попыток объяснения мира, оставив на этой ниве лишь шарлатанов и профанаторов. Физическая онтология Ньютона конкурировала (и победила) уже только с галилеевской и картезианской, а потому не оставила места аристотельянству и всему мистическому — по крайней мере на этом плацдарме.

К концу жизни Ньютон отдал дань и богословию: он написал трактат о пророке Данииле, последнем библейском пророке, а также дал свои комментарии к Апокалипсису, по-видимому, пытаясь понять математическую основу Откровения, где так много смыслов заключено в различных числах.

На этом заканчивается история становления философии, ее выхода из пелен античности и пут богословия, ее освобождения от бремени науки. Философия, сохраняя материнские чувства к науке и дочерние — к богословию, но уже свободная и независимая, становится самостоятельной и важнейшей сферой интеллектуального существования человечества — несмотря на агрессивный характер научно-технического прогресса и политики.

Человечество подобно цветку — на каждом шагу своего развития оно сначала — нераспустившийся бутон, таящий в себе нечто неведомое и таинственное. Мы смотрим, зачарованные, как этот бутон разворачивается, превращаясь в прекрасный и пышный цветок, лепестки расходятся в разные стороны, одновременно и похожие, и не похожие друг на друга. Потом цветок умирает, но вместо него, или совсем рядом появляется новый бутон — и таинство распускающегося цветка повторяется с очаровывающей неизменностью.

Конечно, можно рассматривать историю человечества как цепь непрекращающихся войн, можно — как последовательное завоевание и освоение земель и пространств, можно — как галерею выдающихся личностей, можно… Нам ценна история философии, история мысли и ее периодизация, ее движения и распускания от бутона к цветку — совсем иные, нежели в любой другой истории. Но, как говорил Новалис, «всякая история — всемирная». Всемирна и история философии, и личная история каждого из нас. Это хорошо понимали Платон и Аристотель, Христос и апостолы, Августин Блаженный и Мастер Экхард, Галилей и Ньютон, Кант и Ницше, Вы и я.

Каждое поколение должно чувствовать себя последним, а потому ответственным за всю прошедшую историю человечества: то, что оставляем после себя мы — это и все, что осталось от человечества. И потому костры из книг, освещающие историю человечества — это, прежде всего, укоры нашей совести.

И, наконец, раздел называется так из-за предчувствия, что этот цветок уже распустился и скоро начнет увядать, что, стало быть, где-то рядом, скоро-скоро набухнет из почки новый бутон, и вот-вот он выстрелит еще слабой и сжатой в комочек завязью — а наш кризис пройдет и отойдет в историю и оставит после себя пряный и горьковатый аромат воспоминания.

Share

Александр Левинтов: От философии к науке: 26 комментариев

  1. Dmitry Garanin

    Очень хороший обзор развития европейской научной мысли, прочёл его с удовольствием и пользой.

    Хорошо было бы сопроводить его словариком терминов. Например, в разделе про Бэкона выражение «современная методологическая процедура распредмечивания» вряд ли понятно большинству читателей (мне лично непонятно).

    Опять же в разделе про Бэкона пишется «Ф. Бэкон, отказавшись от формальной логики и силлогизмов как операторов формальной логики, стал следовать индуктивной логике, логике науки.». Но далее следует «Отныне, начиная с Ф. Бэкона, наука перестает быть ориентированной на индуктивные умозаключения — это остается прерогативой философии.». Мне только кажется, что здесь противоречие с индуктивностью? По моему личному опыту, наука в основном строится дедуктивно – за прозрением общего принципа следует разработка следствий.

    Утверждение «Феномен науки, неведомый ни в одной другой цивилизации, возник благодаря скепсису и пытливости европейского ума.» очень сильное и должно вызвать ожесточённую критику «прогрессивных». Современная наука – создание «белых мужчин» (БМ)! А как обстоит дело с другими регионами, другими большими культурами? Индия, Китай, исламский мир в период его расцвета (до разрушения Багдада монголами и реконкисты в Испании). Была там какая-то наука, или вся мысль сводилось к богословию и философии? Всё-таки, арабы изобрели арабские цифры…

    Мой личный опыт преподавания в американском университете говорит о том, что у абсолютного большинства студентов напрочь отсутствует научное мышление и их учёба сводится к заучиванию готовых фактов. Правда, среди них мало пресловутых БМ…

    1. Александр

      Ещё раз: текст был написан 20 лет тому назад, и мне стыдно за некоторые вольности. Конечно, арабский мир дал и алгебру, и медицину, включая не только врачевание, но и косметику, парфюмерию и т.п., и своеобразную архитектуру, и навигацию, и географию, и превосходную агрокультуру. Когда в Регенсбурге встречались Гарун аль Рашид и Карл Великий, культурное и интеллектуальное отставание Запада настолько было очевидно, что вконце концов это привело к крестовым походам, один из важнейших мотивов которых была зависть.
      За другие спорные эпизоды я также должен повиниться.
      Дело ещё также в том, что этот текст — всего лишь одна лекция, взятая из середины курса, отсюда, кстати, и понятийные трудности у читателей.

  2. Ася Крамер

    Глубоко, насыщенно, просветительски увлекательно.

    Мои небольшие комментарии к этой интереснейшей работе.

    1.
    Одновременно с фарисеями в иудаизме присутствовали саддукеи. Насчет них — очень интересно и не совсем понятно. Они принадлежали к храмовой элите и одновременно (в этом видится некоторое противоречие!) были склонны к философии и даже духу эллинизма, Их называли эпикурейяцами. Они были зациклены на идее “земного царства”, “царства справедливости на земле\». Знакомо? Четко прослеживаемая и в наши дни еврейская идея улучшения жизни для всех “сирых и убогих”, которые об этом, между прочим, и не просят, — это идея саддукейства.
    Кстати, книга Экклезиаста написана в духе эпикурейских максим.
    Что же касается ессеев, их образ жизни представлял собой смесь отшельничества и первобытного коммунизма. Представляется довольно жестокой сектой, жестокой, как водится, к малым единицам.

    2.
    Относительно Исаака Ньютона. Говоря об открытых ин законах, почему-то умалчивают, что он автор нескольких работ по хронологии, в которых он пришел к выводу об ошибочности скалигеровской версии в некоторых ее важных разделах.\»Это — плод сорокалетнего труда, напряженных поисков, огромной эрудиции. В сущности Ньютон рассмотрел всю основную литературу по древней истории и все основные источники, начиная с античной и восточной мифологии\».
    Но сравнивая выводы Ньютона с принятой сегодня скалигеровской версией хронологии, современные комментаторы неизбежно приходят к мысли, что Ньютон ошибался, пишут: “О, каким слабым, каким чрезвычайно слабым может быть величайший из смертных в некоторых отношениях”… Очень самоуверенно!

    3.
    \»Правда, у Лойолы она звучала совсем не цинично: «Цель оправдывает средства, если цель — спасение души». Не так цинично, но еще более угрожающе. Под спасение души последователи несчастного, измученного увечьями, экзальтированного Лойолы подводили все что угодно!

    1. Александр

      Спасибо за ценные комментарии. Тема — просто необъятная, а главное — увлекательная. Однажды я читал в РАНХиГС курс философии для студентов МИСиС (была такая дикая и непонятная рокировка для получения сразу двух дипломов). За год я так и не смог ни одного из них прочитать «Пир» Платона, но мы этот год потратили на то, чтобы ребята (я их иначе как сталеварами не называл) на заключительной рефлексии курса, не все, но многие, сказали: «теперь мы поняли, зачем нам нужна философия». Я до сих пор горжусь этим результатом.

  3. Л. Беренсон

    Когда удаётся, смотрю и слушаю передачи ТВ «ДОЖДЬ». Вчера была лекция о природе прогресса, дискутировали Екатерина Шульман и немолодой культуролог (Рыклин/Ривлин — не запомнил). Рассматривались четыре сферы жизни социума и явления прогресса в каждой из них. Оба ведущих сошлись (более-менее) на том, что пусковым механизмом прогресса является всеохватный стыд («дальше так невозможно!»), стыд, пожирающий общество (поколения, соц. группу. класс), за то, как живёшь (что делаешь, чему служишь, что терпишь, чему потворствуешь, на что закрываешь глаза и т.д.), от чего прогресс, нарастая, уводит. Это упрощённая передача смысла дискуссии, но она мне вспомнилась в связи с интересным и для меня во много познавательном тексте уважаемого автора. Готов признаться, что не всё понял, но в меру своей осведомлённости, кажется, суть уловил. «Каждое поколение должно чувствовать себя последним, а потому ответственным за всю прошедшую историю человечества: то, что оставляем после себя мы — это и все, что осталось от человечества. И потому костры из книг, освещающие историю человечества, — это, прежде всего, укоры нашей совести»- вот эта фраза и оживила мои вчерашние впечатления. «Укоры нашей совести» — это того же порядка, что и жгучий стыд. Если не принимать это всё буквально («сжигали книги» и т.д.), то ответственность поколения (противься, отрекайся — пустое) и на тебе. Именно поэтому «чувствовать себя последним» опасно: после нас — хоть потоп, последний гасит свет. .. Историческая ценность и ответственность поколения, IMHO, не только в том, чтобы передать «всё, что осталось от человечества», а реализовать в дальнейший прогресс «укоры нашей совести». За представленную работу спасибо мудрому и совестливому Александру Левинтову, каким он мне видится.

  4. Benny B

    «… И потому костры из книг, освещающие историю человечества — это, прежде всего, укоры нашей совести. …»
    =======
    Это относительно и слишком либеральное общество тоже может стать «укором совести».
    Например, я знаком с публикациями нескольких канадских и американских католиков, которые глубоко убежденны, что в будущем Римскому Папе придётся много извиняться за символическое НЕ сожжение современных книг для детей и молодёжи, где причина гомосексуализма это «100% генетика», а трансгендерство это «100% Право Человека Выбирать» (включая мускулистых «транс-женщин» с членом и яйцами, которые получают право посещать туалетные, душевые и раздевалки совместно с молодыми девушками).

    И эти консервативные католики вполне либерально признают, что гомосексуализм ЧАСТИЧНО имеет генетические причины и даже «мускулистые транс-женщины с членом и яйцами» имеют полные гражданские права, включая запрет криминализации их мерзкого увлечения.

  5. Inna Belenkaya

    Александр
    — 2019-08-19 17:14:29(638)

    прошу прощения, а я Вас не понимаю. Вы сравниваете Россию с Европой — и я сравниваю, но Вы считаете свои сведения фактами, а мои почему-то — стенаниями.
    __________________________
    Я не сравнивала Европу с Россией, я как раз спрашивала, корректно ли такое сравнение. И ваши стенания логически вытекают из этого. Больше не смею вас беспокоить

  6. Бормашенко

    «Сама идея момента показалась мне у Ньютона очень органичным выражением англо-саксонского менталитета, где индивидуальность — одна из отличительных ценностей». Александр, как ни тщусь, не понимаю. Но дело не в этом. Вот это Ваше утверждение «К концу жизни Ньютон отдал дань и богословию: он написал трактат о пророке Данииле, последнем библейском пророке, а также дал свои комментарии к Апокалипсису, по-видимому, пытаясь понять математическую основу Откровения, где так много смыслов заключено в различных числах».
    Физика Ньютона, его представление об абсолютном пространстве-времени, осознаваемом в качестве эманации Б-га, глубочайшим образом вытекает из его богословской позиции. Без Ньютона-богослова не было бы Ньютона-физика. Его богословские трактаты отнюдь не плод старческой деменции. Мне кажется, Вы фундаментально заблуждаетесь.

    1. Александр

      В чём? я где-то утверждаю о старческом слабоумии Ньютона? Мне кажется, Вы несправедливы к нам обоим.

  7. Inna Belenkaya

    …Галилей, Ф. Бэкон и Р. Декарт жили и творили, когда в России стояла Смута или только утверждалась династия Романовых, Ньютон, Лейбниц — это времена Алексея Михайловича и Петра I, Лейбниц даже встречался с царем. Конечно, западноевропейская Касталия была чужда и контрастна основному социуму, но — возможна и допустима. Представить себе их в условиях России просто невозможно, не по варварской дикости русских, а по жгучей нетерпимости властей к независимому уму, не подмятому и не покореженному на дыбе или под линем.
    _____________________________________
    Объясните мне непонимающей, разве это корректное сравнение? Неравномерность развития цивилизаций исторически закономерно, это факт, с которым надо считаться. Вы же не будете сравнивать греческую цивилизацию с населявшими в одно и то же время Северную Европу друидами. Вы же не будете говорить об их «варварской дикости», отсутствии у них таких мыслителей, как Аристотель, или скульпторов, как Фидий. Да и Лейбница у них в помине не было.
    И я не понимаю ваших стенаний: «О, моя несчастная родина! …» Это смахивает на фарисейство.

    1. Александр

      прошу прощения, а я Вас не понимаю. Вы сравниваете Россию с Европой — и я сравниваю, но Вы считаете свои сведения фактами, а мои почему-то — стенаниями. В отличии от всемирной истории с её неравномерностями, будьте равномерны в нашей коммуникации, пожалуйста

    2. Аня

      Вопрос, конечно же, не по существу, но хотелось бы попросить уважаемую Инну объяснить, в каком таком смысле употреблено здесь почти ругательное в христианской культуре слово ФАРИСЕЙСТВО?

      1. Александр

        уважаемая Аня, благодарю за поддержку, но фарисеи, как их описывал мой любимый Иосиф Флавий, вовсе не были лицемерами. Конечно, описание их в Новом Завете не лицеприятно, но надо же понимать, что они были тогда прямыми и весьма мощными конкурентами будущих христиан. Мне же очень близки ессеи, знакомство с которыми привело меня когда-то в трепет.

  8. Александр

    Большое спасибо, уважаемый Борис, за столь щедрый комментарий.
    Опубликованный текст — фрагмент \»Краткого курса элементарной философии\», написанного мною почти двадцать лет тому назад по случаю очередной потери работы и так и лежавшего бы втуне, кабы не \»7 искусств\». На своих семинарах я иногда возвращаюсь к этому тексту, но фрагментарно и, надеюсь, уже сильно ушёл от собственных слов, кажущихся сегодня наивными и легковесными. Но я бы хотел немного продолжить начатый вами разговор о тяготении. Оппоненты Коперника и его учения в качестве опровергающего аргумента говорили: если Земля — шар и вращается вокруг своей оси и вокруг Солнца одновременно, то с гор ежедневно падали бы камни и никаких гор уже не осталось бы, но горы стоят, а камни, хоть и падают, но нерегулярно и совсем по другим причинам. Именно этот аргумент и натолкнул Галилея задуматься о тяготении. Если нам противники Коперника сегодня кажутся диким, то кем мы будем казаться людям 25-го века или, к нашему счастью и облегчению, никакого 25-го века не будет?
    В последнее время мне любы стали схоласты. Scola по-латыни означает \»отдых\». Монахи, весь день трудясь в саду, огороде, винограднике, не только выращивая, но и перерабатывая выращенное, по вечерам не бражничали, а изучали Аристотеля, переводили, диспутировали, размышляли — вот истинный и благородный отдых! Идея LLE (long life education) истинно принадлежит им. И даже знаменитый спор между Фомой Аквинатом и его учителем Альбрехтом Великим — о том же и также, в саду.
    Я — не философ, всего лишь географ, и потому мне особенно поучительны ваши, Борис. комментарии и замечания. А настоящие философы, из тех, кого я знаю по институту философии РАН, демонстративно друг друга не читают и самого низкого мнения обо всех философах, кроме себя. Наверно, без такой позиции философом вообще быть нельзя, я так думаю.

    1. Борис Дынин

      Александр, Вы замечаете: ” C Пизанской башни различные предметы, он видел, что скорость их падения зависит от массы тел и их формы: куриное перо падает гораздо медленнее камня, а лист железа — железного слитка, а также состояния, движений и изменений среды падения (плотности среды, вихрей и потоков в ней и т.п.).”

      Но ведь тут-то и зарыта собака. Кто не знал, что куриное перо падает гораздо медленнее камня? Для этого не нужно было Пизанской башни. Вопрос, что позволило Галилею объединить все такие наблюдения как проявления ОДНОГО принципа? После аристотелевский физики, успешно объяснявшей их, надо было перевернуть вопрос с головы (наблюдений) на ноги (идеальный объект, не существующий в реальности – инерции идеальных шаров на идеальной поверхности ведь нет в природе). Инерция созерцаться не может! Куда было бы абстрагироваться (редуцировать видимые феномены), если не положить в начало идею. От чего абстрагироваться: от формы пера или его веса, или от остатка куриной души в пере (время то было религиозное и Галилей не был атеистом), Заметим, Аристотель допускал инерцию — вечное идеальное движение – круговое в небесных сферах. Осмысленность же инерции по Галилею для понимания движения всех тел была установлена только (!) после создания механики Ньютона. Им был оправдан Галилей (а не наблюдениями и отвлечениями от них) . О, сколько интересного содержит история мысли!

      P.S. Александр, Вы сказали:
      «Настоящие философы, из тех, кого я знаю по институту философии РАН, демонстративно друг друга не читают и самого низкого мнения обо всех философах, кроме себя. Наверно, без такой позиции философом вообще быть нельзя, я так думаю.

      Тот сектор “диалектического материализма», пол праву позже переименованный в сектор «Теории познания» являл другую картину, по крайне мере, в мое время – конец 60-х – начало 70-х. Очень различные были его сотрудники – достаточно вспомнить Ильенкова и Батищева, с одной стороны, Трубникова и Никитина, с другой, Швырева, с третьей и т.д. У меня была способность находить «разумное» в идеях, с которыми и сам был не согласен. Посему меня и выбрали быть заместителем зав. сектором – В. Лекторского. Так что я был в центре обсуждений работ и мыслей всех членов сектора. Да, до согласия редко доходило, но до уважения к мыслям друг друга часто! Добрые воспоминания остались со мною.

      1. Александр

        уважаемый Борис, к сожалению, сейчас ситуация в институте философии сильно атомизировалась, хотя там, как и когда-то, много вполне приличных философов, но дискуссии почти прекратились, к сожалению. Сегодня — чисто случайное совпадение — я написал небольшой текст «Идея», который очень близок по смыслам с Вашим комментарием. Это не может не радовать.

  9. Бормашенко

    «Каждое поколение должно чувствовать себя последним, а потому ответственным за всю прошедшую историю человечества: то, что оставляем после себя мы — это и все, что осталось от человечества. И потому костры из книг, освещающие историю человечества — это, прежде всего, укоры нашей совести». И этого я не понял, книг я не жег, отчего же мне чувствовать укоры совести по этому поводу? Нет, не чувствую.

    1. Александр

      Ваше право не чувствовать своей вины. А Папа Римский принес свои извинения и перед евреями, и за инквизицию, и за многое другое. Ощущение коллективной вины позволило немцам выйти из ситуации после Второй мировой. Когда умер Сталин, мне было 8 лет, но это не освобождает мою совесть от ответственности за его преступления.

  10. Бормашенко

    «Онтология мира Рене Декарта католически монотонна — и именно поэтому его «католическая» физика проиграла «англиканской» физике И. Ньютона, построенной на идее индвидуализации» . Этого я совершенно не понял: никакой «индвидуализации» я в физике Ньютона не обнаруживаю.

    1. Александр

      я тоже не вижу никакой «индвидуализации» — в моём тексте речь идет об индивидуализации. Сама идея момента показалась мне у Ньютона очень органичным выражением англо-саксонского менталитета, где индивидуальность — одна из отличительных ценностей. Спасибо за замечание.

  11. Борис Дынин

    Уважаемый Александр,
    Прочел Ваш экскурс в историю мысли. В данном случае, не думаю, что следует определяться: согласен — не согласен. История таких интеллектуальных феноменов как схоластика, философия, наука столь многокорневая и разветвленная, что самое определенное в итоге есть: интересно – не интересно, содержательно – не содержательно. Вот я и откликаюсь: двойным «Да!». Нам уже не создавать заново ни то, ни другое, ни третье, что могло бы служить проверкой той или иной концепции в истории мысли.
    Одно важное, по мне, замечание. Вы пишите: «Феномен науки, неведомый ни в одной другой цивилизации, возник благодаря скепсису и пытливости европейского ума. Наука, порождение европейского способа мышления… Думаю, не было и нет «европейского ума» как цельного феномена, полностью (или почти полностью) характеризующегося скепсисом и пытливостью. С определенной долей фактичности это можно сказать о, например, древнегреческом уме, а как насчет дионисизма, игравшего важную роль в греческом миросозерцании и в становлении христианства с последующей историей «европейского ума». Как насчет в самом этом уме наличия стойкой склонности к мистике и к догматизму (уважению к традиции, прежде всего, в религии, но что есть «европейский ум» без христианства, столь важного в истории возникновения науки именно в Европе). Я думаю, без специфических противоречий и напряжений между этими элементами интеллектуального развития Европы, наука не развилась бы. Она во многом и развивалась через осознание противоречий мистики и догматизма в «европейском уме» при возникновении новых требований к знанию возникших в конце европейского (!) Средневековья. Так что, конечно, наука есть порождение европейского способа мышления, но скепсис и пытливость не есть его определение, что явно наблюдалось и на нашей памяти в Европе 20 века от Германии до России (тоже Европа). Европейский ум жил не только в Касталии.
    Поэтому то не случайно замечание Инны Беленькой о гонениях на разум в Европе (см.Inna Belenkaya — 2019-08-19 09:34:57(602)) Вот только ее замечание о европейской инквизиции не есть ответ на Ваше восклицание: «Моя несчастная родина!» См., хотя бы, @http://ru.wikipedia.org/wiki/ Казнь через сожжение в истории России@ Несчастье то заключается не в том, что так было (такова история), а в том, как правильно Вы сказали: «Философская мысль возникла в России так трагически поздно, накануне гибели самой России, вот почему в советский период философия оказалась под чудовищным прессом и гнетом, как ни одна наука и ни одна сфера интеллектуального существования».
    P.S. Александр, Вы пишите: ” Редукция физических свойств привела Галилея к идее идеального объекта, объекта, лишенного всех свойств вообще, а не только объема и формы, но именно поэтому с помощью которого можно понять собственно физику явления или процесса”. В свое время (1972 г.) мне довелось обсуждать метод Галилей, где я пытался показать, что редукция, о которой Вы пишите, была не исходной точкой его размышлений, а результатом признания допустимости существования (анти-аристотелевского) идеального объекта, что и оправдывало редукцию к нему, отвлечение от наблюдаемых фактов (наука в своих истоках не материалистична, хотя иллюзорно и порождает такое мировоззрение) (@http://platona.net/load/knigi_po_filosofii/filosofija_nauki_tekhniki/filosofija_metodologija_nauka_lektorskij/30-1-0-3932@)

  12. Inna Belenkaya

    Галилей, Ф. Бэкон и Р. Декарт жили и творили, когда в России стояла Смута или только утверждалась династия Романовых, Ньютон, Лейбниц — это времена Алексея Михайловича и Петра I, Лейбниц даже встречался с царем. Конечно, западноевропейская Касталия была чужда и контрастна основному социуму, но — возможна и допустима. Представить себе их в условиях России просто невозможно, не по варварской дикости русских, а по жгучей нетерпимости властей к независимому уму, не подмятому и не покореженному на дыбе или под линем. Ведь даже христианство в России — барская затея, и духовная жизнь должна быть подконтрольна державе и скипетру. Вот почему даже переводы европейских ученых и философов в России осуществлялись с опозданием на 100-200 лет, вот почему философская мысль возникла в России так трагически поздно, накануне гибели самой России, вот почему в советский период философия оказалась под чудовищным прессом и гнетом, как ни одна наука и ни одна сфера интеллектуального существования. Моя несчастная родина!…
    __________________________
    Непонятно, а кому идея инквизиции принадлежит? Кто сжигал на костре Яна Гуса, Джордано Бруно? Какие высоколобые мужи трудились над созданием пыточных орудий, один только перечень которых заставит шевелиться волосы на голове?

    1. Александр

      Инквизиция, возникшая, кстати, в Испании, где особо наука и не разгоралась, казнила не ученых, а еретиков и святотатцев. Россия, если сравнивать эти два мира, казнила не меньше: и язычников, не желавших креститься и уулошивших своими костьми дорогу к Днепру, Крещатик, и староверов — деревнями и поселениями. До конца 19 века в России за переход в староверие давали 10 лет каторжных работ и перешедшему, и переведшему, а за обратный переход — церковное поощрение и 10 рублей из государственной казны. Такое в Европе в это время было мыслимо?

      1. Alex B.

        » Если нам противники Коперника сегодня кажутся дикими, то кем мы будем казаться людям 25-го века или, к нашему счастью и облегчению, никакого 25-го века не будет?.. »
        = =
        «В последнее время мне любы стали схоласты… Монахи, весь день трудясь в саду, огороде, винограднике, не только выращивая, но и перерабатывая выращенное, по вечерам не бражничали, а изучали Аристотеля, переводили, диспутировали, размышляли — вот истинный и благородный отдых! Идея LLE (long life education) истинно принадлежит им. И даже знаменитый спор между Фомой Аквинатом и его учителем Альбрехтом Великим — о том же и также, в саду…» —
        — — возможно в далёком 25-ом веке новые Александры будут завидовать вашим беседам с Борисом и Эдуардом
        сидя в своих бэк-ярдах и потягивая неведомое пиво — на диво остальным, молчаливым браж-никам.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

AlphaOmega Captcha Mathematica  –  Do the Math
     
 
В окошко капчи (AlphaOmega Captcha Mathematica) сверху следует вводить РЕЗУЛЬТАТ предложенного математического действия