© "Семь искусств"
  май 2019 года

689 просмотров всего, 1 просмотров сегодня

Вопреки ожиданиям Бора, серьезного обсуждения доклада не последовало. Идеи автора «принципа дополнительности» были столь глубокими и непривычными, что слушатели, за исключением нескольких посвященных,  просто не смогли их по-настоящему понять и оценить. С другой стороны, противопоставление понятий «волна» и «частица» имело такую давнюю историю, что многим казалось, что они уже раньше слышали сказанное Бором.

Евгений Беркович

«Революция вундеркиндов» и судьбы ее героев

Краткий очерк становления квантовой механики[1]

(продолжение. Начало в №7/2018 и сл.)

Конференция в Комо

Евгений Беркович

На Международную физическую конференцию, посвященную столетию со дня смерти знаменитого итальянского естествоиспытателя Алессандро Вольты, были приглашены ведущие ученые планеты. Конференция проходила в сентябре 1927 года в живописном городке Комо, где родился и умер один из первых исследователей электричества, создатель вольтова столба, изобретатель конденсатора, электроскопа и других приборов. Правда, не все приняли приглашение. На конференцию не приехал Поль Дирак, путешествовавший в 1927 году между Копенгагеном, Гёттингеном и Лейденом. Не было в Комо и Альберта Эйнштейна, у которого с этим городком-курортом связаны воспоминания о романтическом свидании с Милевой Марич в мае 1901 года. Тогда она еще не была его женой. Альберт очень настаивал на встрече:

«Ты непременно должна приехать ко мне на Комо, маленькая ведьмочка, и ты увидишь сама, каким веселым и бодрым я стал и уже не хмурю брови» [Айзексон, 2016 стр. 98].

Они провели чудесный день, осматривая роскошные виллы, сады, скульптуры, катаясь по озеру на пароходе, а после ночи в отеле поехали на санях в горы, где на границе со Швейцарией снежный покров достигал шести метров глубины. Эти два дня в Комо надолго запомнились будущим супругам. Именно там был зачат их первый ребенок – несчастная девочка Лизерль, которую отец так никогда и не увидел.

Милева Марич и Альберт Эйнштейн

Милева Марич и Альберт Эйнштейн

Но теперь времена изменились. У Эйнштейна была вторая жена, Италия стала другой, и желания снова приехать в Комо, чтобы воспользоваться гостеприимством фашистского режима Муссолини, у Альберта не появилось.

В настороженном отношении к мероприятию итальянского правительства Эйнштейн был не одинок. Получив приглашение на встречу в Комо, Арнольд Зоммерфельд назвал в письме Джеймсу Франку от 20 июля 1926 года ее «небольшой конференцией бонз» и продолжил:

«Могу посетить ее только с очень большими оговорками, так как я допускаю, что итальянцы не упустят возможности сделать из всего политику и продемонстрировать Муссолини» [Meyenn, 2011 стр. 404].

Эрвин Шрёдингер был более решителен и отказался участвовать в конференции, о чем сообщил в письме от 23 июня 1927 года профессору Хендрику Лоренцу, председателю грядущего в октябре Сольвеевского конгресса [Meyenn, 2011 стр. 420]. Шрёдингер не хотел участвовать в политических акциях и боялся, что митинги в поддержку Муссолини затмят научные встречи.

Вильгельм Вин

Вильгельм Вин

Такого же мнения был хорошо нам известный профессор экспериментальной физики из Мюнхена Вильгельм Вин, чуть не сорвавший Гейзенбергу защиту его первой диссертации. Хотя в физических вопросах Вин слыл консерватором, не принимавшим всерьез достижения квантовой механики, но в политических вопросах он оказался далек от своего друга Филиппа Ленарда, примкнувшего, в конце концов, к нацистам. В письме Шрёдингеру от 7 августа 1927 года Вин тоже категорически отказывается поехать в Комо, аргументируя это так:

«У меня нет никакого желания праздновать с итальянцами их праздники и слушать фашистские речи, которые, возможно, будет держать сам Муссолини» [Meyenn, 2011 стр. 430].

Здесь надо пояснить, что итальянская конференция проводилась под патронажем дуче. Понятно, что Муссолини интересовали не столько достижения современной физики, сколько возможность продемонстрировать миру успехи, достигнутые Италией в последние годы под его руководством. Одновременно с физической конференцией, проходившей в Комо, в соседнем живописном городке Белладжио на берегу того же озера заседал Международный электротехнический конгресс, также посвященный столетию со дня смерти Вольты. Кроме того, как отмечал участник конференции в Комо Яков Ильич Френкель, там же «с мая по октябрь 1927 года была развернута электротехническая выставка Esposizione Voltiana, представлявшая достижения итальянской электротехники и электропромышленности за последние годы» [Френкель, 1970 стр. 247].

О техническом и научном прогрессе в стране говорили приглашенным участникам конференций в Комо и Белладжио представители итальянского правительства на многочисленных банкетах и встречах в Комо и Риме. Прием гостей был организован по-царски щедро. Яков Френкель вспоминал:

«Необходимо сказать, что итальянцы проявили при этом необычайное радушие и чрезвычайно широкое гостеприимство. Конгрессистов не только угощали помпезными обедами и ужинами; их катали по озеру Комо, возили на автомобилях в Павию, доставили специальным поездом в Рим, возили с гидами по римским достопримечательностям; наконец, им предоставили значительную скидку на 5 путешествий по железной дороге, а некоторым из них – бесплатные билеты 1 класса, годные для всей железнодорожной сети в течение одного месяца» [Френкель, 1970 стр. 248].

Примеров отказа от поездки в Комо можно привести немало. Но тем не менее там собрался цвет атомной физики того времени. Немецкая делегация была после команды хозяев – итальянцев самой многочисленной. Времена послевоенной научной блокады немецких ученых прошли безвозвратно. Патриарх немецкой физики Макс Планк с облегчением констатировал, что «Неделя Вольты» с 11 по 20 сентября 1927 года прошла без политических эксцессов [Hermann, 1977 стр. 95].

Перечень участников конференции в Комо впечатляет, назову лишь тех, кто упоминался в других эпизодах «Революции вундеркиндов»: Нильс Бор, Макс Борн, Луи де Бройль, Артур Холли Комптон, Петер Дебай, Энрико Ферми, Джеймс Франк, Вернер Гейзенберг, Хендрик Крамерс, Макс фон Лауэ, Хендрик Лоренц, Фридрих Пашен, Вольфганг Паули, Макс Планк, Арнольд Зоммерфельд, Юджин Вигнер, Питер Зееман, Эрнест Резерфорд, Джон фон Нейман…

Сатьендра Нат Бозе

Сатьендра Нат Бозе

Курьезное недоразумение произошло с приглашением индийского физика Сатьендра Нат Бозе (Satyendra Nath Bose), чья статья 1924 года о статистике световых квантов произвела на Альберта Эйнштейна такое сильное впечатление, что тот сам перевел ее с английского на немецкий язык и отправил в редакцию журнала «Zeitschrift für Physik». Затем Эйнштейн обобщил эту работу на случай произвольных частиц с целым спином, положив начало так называемой статистике Бозе-Эйнштейна. Оргкомитет конференции в Комо отправил приглашение на имя профессора Бозе в адрес отделения физики университета в индийском городе Калькутта, в котором раньше преподавал Сатьендра Нат. Но к этому времени он уже принял приглашение стать профессором университета в столице Бангладеш Дакке. В университете Калькутты оставался другой физик с той же фамилией: Дебендра Бозе (Debendra Bose). Он и поехал в Комо вместо своего гениального однофамильца [Mehra-Rechenberg-6, 2000 стр. 192].

Дебендра Мохан Бозе

Дебендра Мохан Бозе

Физики следующих стран были приглашены на конференцию: Австрия, Великобритания, Голландия, Дания, Индия, Испания, Италия, Канада, Советский Союз, США, Франция, Швейцария, Швеция.

Советских физиков представляли Яков Френкель и Петр Лазарев, тот самый профессор, который пригласил в 1914 году Альберта Эйнштейна в Крым для наблюдения солнечного затмения и экспериментального подтверждения некоторых положений еще не завершенной общей теории относительности. Эйнштейн тогда не поехал в Российскую империю в знак солидарности с преследуемыми там соплеменниками. Вместо него в Крым отправился молодой астроном Эрвин Фройндлих (Erwin Freundlich). После начала Первой мировой войны  в августе 1914 года его интернировали в лагерь для военнопленных как гражданина враждебного государства [Беркович, 2018 стр. 44].

Яков Френкель

Яков Френкель

Официальными языками конференции в Комо считались итальянский, английский, французский и немецкий. Но во время церемонии открытия ректор Павийского университета профессор Росси сказал приветственные слова и на русском. Правда, в зале только Яков Френкель и Петр Лазарев могли понимать сказанное. В трудах конгресса приветствие Росси набрано латиницей.

Среди семидесяти приглашенных участников конференции в Комо было тринадцать нобелевских лауреатов. Трудно себе представить более представительную аудиторию для доклада  Нильса Бора, состоявшегося 16 сентября 1927 года.

Основой для выступления Нильса Бора на конференции в Комо должна была послужить обобщающая статья, работать над которой он начал еще в период острых дискуссий с Вернером Гейзенбергом в Копенгагене. Именно ее упоминает Вернер в «Дополнении при корректуре» к своей статье о соотношении неопределенностей:

«Я сердечно благодарен проф. Бору за представленную мне возможность изучить и обсудить (еще в процессе возникновения) его упомянутые выше исследования, которые вскоре будут опубликованы в работе об основных понятиях квантовой теории» [Гейзенберг, 1977 стр. 671].

На конференции в Институте физики в Копенгагене. В первом ряду Оскар Кляйн, Нильс Бор, Вернер Гейзенберг

На конференции в Институте физики в Копенгагене. В первом ряду Оскар Кляйн, Нильс Бор, Вернер Гейзенберг

Завершить статью, столь принципиальную для понимания квантовой механики, Бору помогал Оскар Кляйн, постепенно занявший место Гейзенберга в окружении директора Копенгагенского института физики. Летом 1927 года Кляйн под диктовку Бора исписал горы бумаги, но Нильс все время был недоволен и написанное отбрасывалось. В уже упоминавшемся интервью Джону Хейльброну и Леону Розенфельду, состоявшемся 28 февраля 1963 года, Кляйн рассказал о совместной работе:

«Я думаю, что уже сравнительно ранней весной, в апреле или мае, у нас было готово главное содержание статьи, но всё еще находилось в такой форме, что трудно было все части соединить. Бор работал все лето. Мы жили недалеко от его летней резиденции, так что почти каждый день я приезжал к нему на велосипеде, и он диктовал. <…> Но в то лето ничего не получалось» [Klein-IV, 1963].

Приближался срок конференции в Комо, где Бор обещал выступить с докладом, но текст выступления все еще не был готов. Этот же текст автор собирался послать и в журнал «Nature» в качестве письма редактору. Нильс был страшно расстроен и, как часто бывало, корил во всем себя, всё глубже погружаясь в депрессию. Тут обычно вмешивался Харальд, решительно и твердо наводя порядок в душе старшего брата. Оскар Кляйн присутствовал при таких сценах и вспоминал: «Если бы я не знал братьев, можно было подумать, что они ссорятся» [Klein-IV, 1963].

В письме к Паули от 13 августа 1927 года Бор выражает надежду, что успеет к началу конференции завершить доклад:

«Я все же надеюсь получить передышку и приложу все силы к тому, чтобы получить более или менее завершенную форму моего доклада в Комо. Поэтому я сейчас ничего не делаю для того, чтобы отослать письмо в редакцию до этого момента. Я буду рад встретиться с Вами в Комо и обстоятельно обсудить все эти вещи» [Pauli-Briefe, 1979 стр. 407].

Буквально накануне отъезда в Комо Бор неожиданно заявил, что восьмистраничный текст готов, осталось написать только сопроводительное письмо редактору «Nature». Наконец, и это было сделано, но автор опять расстроился. В спешке он подписал письмо «Нильс Бор», хотя намеревался написать короче: «Н. Бор». Брат опять пришел на помощь и успокоил: «Но тебя же зовут Нильс» [Klein-IV, 1963].

Теперь оставалось только отправить письмо по почте в журнал, вызвать такси и отправиться на вокзал, их поезд отходил чуть позже двенадцати часов. Незадолго перед этим Кляйн распрощался и отправился домой. Каково же было его удивление на следующий день, когда снова приехав в Тисвильде, где располагалась летняя резиденция профессора, он узнал, что Боры вчера не уехали, как планировали, так как не нашли паспортов, без которых нельзя было выехать в Италию. Перерыли весь дом, но безуспешно. Только утром следующего дня паспорта нашлись на столе в рабочем кабинете Бора. Статью по почте не отправили, и Нильс взял ее с собой.

Работа над текстом продолжалась уже в Комо, он стал основой доклада Бора на конференции. Последний черновой вариант рукописи датирован 13 сентября. В журнал эту статью он так и не отослал, опубликована была значительно увеличенная в объеме работа, которую Бор написал сразу после конференции в тесном сотрудничестве с Вольфгангом Паули.

Озеро Комо

Озеро Комо

Доклад копенгагенского патриарха назывался «Квантовый постулат и новейшее развитие атомной теории». В нем он впервые представил коллегам в законченной форме принцип дополнительности, являющийся ядром «копенгагенской интерпретации» квантовой механики. Квантовый постулат, по Бору, утверждает, что каждый атомный процесс связан с существенной дискретностью, или с «не поддающейся дальнейшему анализу индивидуальностью» [Джеммер, 1985 стр. 336]. Вспомним нескончаемые споры Гейзенберга и Бора со Шрёдингером о невозможности исключить из квантовой физики дискретность.

Свою цель докладчик определил в самом начале выступления:

«Хотя я с большой радостью принял приглашение президиума конференции рассказать о современном состоянии квантовой теории и обсудить вопрос, занимающий центральное место в новой науке, я приступаю к этой задаче с известной робостью. Здесь присутствует не только уважаемый создатель теории, среди слушателей есть многие, известные своими вкладами в дальнейшее ее развитие, знакомые с деталями сильно развитого математического аппарата. Тем не менее я попробую обойтись только простыми рассуждениями и не потеряться в деталях, чтобы описать вам определенную общую точку зрения, которая, как я полагаю, поможет примирить внешне противоречивые взгляды, которые разделяют разные ученые» [Bohr, 1928 стр. 565].

Бор напомнил почтенной аудитории факты, которые слушатели и так хорошо знали: объекты микромира, с одной стороны, ведут себя как волны, с другой – как частицы. Это взаимоисключающие понятия, и выбрать одно из двух не удается, какие бы усилия ни предпринимали сторонники той или другой концепции. Но, по мнению датского профессора, выбирать и не нужно. Для полного описания атомных явлений нужно применять эти категории совместно, только совокупность таких «дополнительных» понятий дает исчерпывающую информацию о целостном явлении. В этом суть принципа дополнительности.

Во время прогулки по озеру Комо. Слева направо: Энрико Ферми, Вернер Гейзенберг, Вольфганг Паули

Во время прогулки по озеру Комо. Слева направо: Энрико Ферми, Вернер Гейзенберг, Вольфганг Паули

Соотношение неопределенностей Гейзенберга, согласно представлению Бора, определяет пределы, до которых дополнительные понятия могут перекрываться, т.е. могут применяться одновременно, хотя и нестрого. Для четкого определения одного из дополнительных понятий требуется иная схема эксперимента, отличная от схемы эксперимента для определения другого. Соотношения неопределенности показывают, что хотя дополнительные понятия логически исключают друг друга, но физической ситуации, в которой они одновременно и одинаково четко проявлялись бы, не существует. Поэтому дополнительность не ведет к логическому противоречию.

В докладе на конференции в Комо Нильс Бор впервые сформулировал перед коллегами свой взгляд на физический эксперимент и проводимые при этом измерения. Раньше считалось, что измерения – это просто пассивное отражение объективного мира. Теперь же Бор утверждал, что, напротив, процесс измерения – это интерактивный процесс, при котором то, что измеряется, и способ измерения неразрывно связаны с результатами.

В классической физике допускалось, что обсуждаемое явление можно наблюдать и измерять, не внося в него существенных возмущений. Для квантовых явлений это принципиально не так. С трибуны конференции в Комо Бор заявил:

«С одной стороны, определение состояния физической системы, как оно обычно понимается, требует исключения всех внешних возмущений. Но в этом случае согласно квантовому постулату всякое наблюдение будет невозможно и, прежде всего, понятия пространства и времени потеряют свой прямой смысл. С другой стороны, если с целью сделать наблюдение возможным мы допускаем определенное взаимодействие с соответствующими средствами измерения, не принадлежащими к рассматриваемой системе, становится невозможным однозначное определение состояния системы, и не может быть речи о причинности в обычном смысле этого слова. Итак, сама природа квантовой теории толкает нас к тому, чтобы рассматривать пространственно-временную координацию и требование причинности, объединение которых характерно для классических теорий, как дополнительные, но исключающие друг друга характеристики описания, символизирующие идеализацию соответственно наблюдения и определения (состояния)» [Bohr, 1928 стр. 566].

Во время конференции в Комо. Слева направо: Н.Бор, Ф. Пашен, Д. Мак-Леннан

Во время конференции в Комо. Слева направо: Н. Бор, Ф. Пашен, Д. Мак-Леннан

Вопреки ожиданиям Бора, серьезного обсуждения доклада не последовало. Идеи автора «принципа дополнительности» были столь глубокими и непривычными, что слушатели, за исключением нескольких посвященных,  просто не смогли их по-настоящему понять и оценить. С другой стороны, противопоставление понятий «волна» и «частица» имело такую давнюю историю, что многим казалось, что они уже раньше слышали сказанное Бором.

Показателен один эпизод лета 1927 года, описанный в воспоминаниях Вернера Гейзенберга. У Нильса Бора с друзьями была парусная лодка, на которой они нередко путешествовали по проливам Северного моря. Во время одной морской прогулки Бор, воодушевленный успехом принципа дополнительности, которым он был увлечен, рассказывал друзьям, далеким от физики, свои последние достижения, благо времени при плавании под парусами от Копенгагена до Свендборга на юге Дании было предостаточно. Он говорил о трудностях описания на повседневном языке недоступных для наблюдения процессов микромира, о недостаточности выразительных средств, которыми приходится пользоваться ученому, и о том, как это замечательно, что указанная недостаточность вполне четко укладывается в основание теории атома. В конце этой длинной лекции один из слушателей сказал: «Но, послушай, Нильс, в этом же действительно нет ничего нового, ты нам то же самое рассказывал десять лет назад» [Heisenberg, 1971 стр. 68].

Примерно так же восприняли доклад Нильса Бора многие участники конференции в Комо. Бельгийский физик Леон Розенфельд (Leon Rosenfeld) вспоминал в интервью Томасу Куну и Джону Хейльброну 1 июля 1963 года, что Юджин Вигнер сказал после доклада Бора:

«Эта лекция не побудила никого из нас изменить собственное мнение о квантовой механике» [Rosenfeld-I, 1963].

К этому Розенфельд добавил:

«Фактически слушатели не оценили проблемы, поднятые Бором» [Rosenfeld-I, 1963].

Да и сам Розенфельд признается, что поначалу не понял глубины мыслей Бора:

«На самом деле, когда я читал лекцию в Комо, я считал, что Бор тяжелым языком излагает вещи, которые выражены Борном много проще и которые были общепринятыми в Гёттингене в то время, я не видел, не чувствовал никакой тонкости в этом, и допускаю, что это было общее чувство в Гёттингене. Эти разговоры о дополнительности были способом облечь в слова ситуацию, которая была всем известна» [Rosenfeld-I, 1963].

Нужно иметь в виду и особый стиль выступления Бора, избегавшего, по возможности, точных и однозначных формулировок. Для физиков, привыкших к уравнениям и формулам, такая подача материала была непривычна. Об этом вспоминал Поль Дирак, который отсутствовал в Комо, но слушал выступления Бора в других местах:

«Я был под очень большим впечатлением от того, что говорил Бор. Тем не менее, поскольку все его аргументы носили в основном качественный характер, я не мог разглядеть за ними реальные факты. Я ожидал услышать утверждения, которые можно было бы записать в виде уравнений, но Бор высказывал такие утверждения чрезвычайно редко» [Дирак, 1987 стр. 111].

В отсутствие Эйнштейна и Шрёдингера никто из участников конференции в Комо не решился критиковать доклад Нильса Бора. Все выступающие в прениях хвалили выступление главы Копенгагенской школы. Во время обсуждения доклада Бора Макс Борн, первым взявший слово, сказал:

«Прежде всего я хочу подчеркнуть, что квантовая теория сегодня представляет собой единое здание, в котором первоначальные формализмы объединены: построенная на идеях Гейзенберга матричная теория и развитая де Бройлем и Шрёдингером волновая теория. Кроме того, мне представляется важным подчеркнуть, что новая квантовая теория отказывается от детерминизма, который ранее господствовал в естествознании. Но отказ от причинности в строгом смысле слова – это только видимый отказ. Механистическое понимание природы, которое ранее было повсеместно распространено, исходило из того, что можно заранее рассчитать будущие явления, если известно состояние мира в данный момент во всех деталях. Но это допущение есть иллюзия. Суть квантовой теории состоит в том, что законы природы запрещают полную фиксацию состояния замкнутой системы. Чем точнее будет измерена координата, тем более неточно будет определен соответствующий импульс. Это заложено в волновой природе материи и сформулировано в соотношении неопределенностей Гейзенберга» [Hermann, 1977 стр. 95].

Вернер Гейзенберг тоже высказался в поддержку доклада Бора. Как будто и не было между ними месяцами длившихся споров о сути квантовой механики. Те, кто не знал об их разногласиях, могли констатировать в Комо полное единство взглядов. Своему копенгагенскому наставнику Вернер адресовал только хвалебные и благодарственные слова.

В Комо Гейзенберг приехал заранее, 10 сентября, и сразу написал родителям:

«Вчера я был на Эйфелевой башне, а сегодня на озере Комо – сумасшедший мир. Комо расположен чудесно, и присутствие гор стоит всей физики. Я пока встретил мало знакомых, многие приедут только завтра к открытию. В остальном все в наилучшем порядке, сегодня вечером пойду один прогуляться вдоль озера» [Heisenberg-Eltern, 2003 стр. 126].

Во время обсуждения доклада Бора 13 сентября Гейзенберг дважды брал слово. Прежде всего, он публично подтвердил, что только благодаря исследованиям Бора стала до конца ясной физическая суть соотношений неопределенности и их взаимосвязь с принципом дополнительности. Вернер сравнил открытые им соотношения с постулатом теории относительности о постоянстве скорости света и развил это сравнение:

«В теории относительности каждому наблюдателю должна быть задана система отсчета, относительно которой он проводит наблюдения. Только выбор системы отсчета наделяет мир пространством и временем. В квантовой механике, как объяснил нам профессор Бор, наблюдатель играет совершенно удивительную роль. Целый мир можно рассматривать как одну механическую систему, правда, тогда остается одна математическая проблема: доступ к наблюдениям будет заперт» [Bohr, 1928 стр. 593].

Чтобы наблюдения состоялись, продолжал Гейзенберг, нужно из «целого мира», из Вселенной, выделить, вырезать, вычленить определенную подсистему и производить наблюдения именно в ней. Мир становится поделенным на наблюдаемую систему, с одной стороны, и на наблюдателя с его аппаратурой, с другой. Это и создает трудности для нашего восприятия. Каждое наблюдение делит мир в определенном смысле на известные и неизвестные, точнее, на более или менее известные величины.

Во время конференции в Комо. Слева направо: В. Паули, Дж. Франк, Ф. Пашен

Во время конференции в Комо. Слева направо: В. Паули, Дж. Франк, Ф. Пашен

Образ границы, «шва» между наблюдаемой системой и наблюдателем, между объектом и субъектом Гейзенберг вынес из своих многомесячных дискуссий с Бором. Выступая в Комо, Вернер напомнил, как его другой учитель, Макс Борн, интерпретирует волны де Бройля – Шрёдингера, а именно как волны вероятности:

«Каждое новое наблюдение задает волновой пакет вероятности, что электрон будет найден в определенном месте. При этом наблюдение приводит к редукции первоначального пакета и сокращает число возможных состояний в будущем. Это дискретное изменение волновой картины кажется мне существенной чертой квантовой механики. Нужно очень серьезно отнестись е представлению волн вероятности. Эти волны больше не относятся к реальности, которую мы прежде приписывали волнам в максвелловской теории. Теперь они должны означать волны вероятности, и при каждом новом наблюдении нужно ожидать неожиданные изменения» [Bohr, 1928 стр. 594].

Пожалуй, лучше других оценил точку зрения Гейзенберга его друг Вольфганг Паули. После окончания конференции Бор и Паули жили еще неделю или две на уединенной вилле «Mount Pensada» вблизи озера Комо и работали вместе над статьей Бора, обобщавшей его доклад на конференции. Завершил работу над статьей Бор уже дома, в Копенгагене, и отправил ее 11 октября в журнал «Naturwissenschaften», попросив редактора журнала Арнольда Берлинера (Arnold Berliner) послать копию Паули в Гамбург. Паули, не мешкая, изучил окончательную версию уже знакомой статьи и 17 октября отослал в Копенгаген свои замечания по ней. Его письмо начиналось признанием:

«Прежде всего я хотел бы отметить, что я в высшей степени согласен как с общей тенденцией заметки, так и с большинством частностей. Мне стало особенно ясно, что статистическое толкование теоретических результатов возникает в том месте, где замкнутая система делится на две части, которые интерпретируются как измеряемый объект и инструмент измерения, и тогда спрашивается, что можно сказать об одной части, не зная второй» [Pauli-Briefe, 1979 стр. 411].

Почти те же слова говорил и Вернер Гейзенберг на обсуждении доклада Бора.

В целом конференция в Комо стала важным этапом в развитии квантовой механики. Осенью 1927 года завершилось оформление «копенгагенской интерпретации» новой науки о микромире. Впервые представительному собранию физиков было рассказано о принципе неопределенности Гейзенберга и принципе дополнительности Бора. Правда, боевого крещения новой интерпретации не получилось, у этого подхода в Комо не нашлось достойных оппонентов. Зато они появились спустя месяц после конференции в Комо на пятом Сольвеевском конгрессе, проходившем 24-29 октября 1927 года в Брюсселе.

(продолжение следует)

Примечание

[1] Серия моих статей под названием «Эпизоды революции вундеркиндов» в другой, чем здесь, редакции публикуется в журнале «Наука и жизнь», начиная с № 9/2018.

Литература

Bohr, Niels. 1928. The quantum postulate and the recent development of atomic theory. Atti del Congresso Internationale dei Fisici (10-20 Settembre 1927, Como-Pavia, Roma), S. 565-598. Bologna : N. Zanicelli, 1928.

Heisenberg, Werner. 1971. Schritte über Grenzen. Gesammelte Reden und Aufsätze. München : R. Piper & Co. Verlag, 1971.

Heisenberg-Eltern. 2003. Werner Heisenberg. Liebe Eltern! Briefe aus kritischer Zeit 1918 bis 1945. Hrsg. von A.M. Hirsch-Heisenberg. München : Langer-Müller Verlag, 2003.

Hermann, Armin. 1977. Die Jahrhundertwissenschaft. Werner Heisenberg und die Physik seiner Zeit. Stuttgart : Deutsche Verlags-Anstalt, 1977.

Klein-IV. 1963. Oskar Klein — Session IV. Interviewed by J. L. Heilbron and L. Rosenfeld. Location: Carlsberg, Copenhagen, Denmark. Oral History Interviews. [Online] 28. February 1963. [Zitat vom: 20. October 2018.] https://www.aip.org/history-programs/niels-bohr-library/oral-histories/4709-4.

Mehra-Rechenberg-6. 2000. Mehra, Jagdish; Rechenberg, Helmut. The Historical Development of Quantum Theory. Vol.6, Part 1. New York, Berlin, Heidelberg : Springer-Verlag, 2000.

Meyenn, Karl von. 2011. Eine Entdeckung von ganz außerordentlicher Tragweite. Band 1. Berlin-Heidelberg : Springer Verlag, 2011.

Pauli-Briefe. 1979. Pauli, Wolfgang — Wissenschaftlicher Briefwechsel, Band I: 1919-1929. Hrsg. v. Hermann Armin u.a. Berlin, Heidelberg, New York, Tokyo : Springer Verlag, 1979.

Rosenfeld-I. 1963. Leon Rosenfeld — Session I. Interviewed by: Thomas S. Kuhn and John L. Heilbron. Location: Carlsberg. Oral History Interviews. [Online] 1. July 1963. [Zitat vom: 08. November 2018.] https://www.aip.org/history-programs/niels-bohr-library/oral-histories/4847-1.

Айзексон, Уолтер. 2016. Альберт Эйнштейн. Его жизнь и его Вселенная. М. : Издательство Аст, 2016.

Гейзенберг, Вернер. 1977. О наглядном содержании квантовотеоретической кинематики и механики. Успехи физических наук, т. 122, с. 651-671. 1977.

Джеммер, Макс. 1985. Эволюция понятий квантовой механики. Пер. с англ. В.Н. Покровского. Под ред. Л.И. Пономарева. М. : Наука. Главная редакция физико-математической литературы, 1985.

Дирак, Поль. 1987. Воспоминания о необычайной эпохе. Перевод Н.Я. Смородинской. Успехи физических наук, т. 153, вып. 1, с. 105-134. 1987.

Френкель, Яков. 1970. Международный физический конгресс в память А. Вольты в г. Комо. На заре новой физики. Сборник избранных научно-популярных работ, с. 247-258. Ленинград : Издательство «Наука», Ленинградское отделение, 1970.

Share

Евгений Беркович: «Революция вундеркиндов» и судьбы ее героев: 1 комментарий

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

AlphaOmega Captcha Mathematica  –  Do the Math
     
 
В окошко капчи (AlphaOmega Captcha Mathematica) сверху следует вводить РЕЗУЛЬТАТ предложенного математического действия