© "Семь искусств"
  май 2017 года

Игорь Ефимов: Феномен войны

Примечательно, что все трое – Теодор Рузвельт, Черчилль и Хемингуэй – были также страстными охотниками. В Африке они перестреляли сотни крупных зверей – от буйволов и антилоп до львов и слонов. Если такую кровожадность демонстрируют три лауреата Нобелевской премии, то чего мы можем ждать от людей обыкновенных?

Игорь Ефимов

Феномен войны

(продолжение. Начало в № 10/2016 и сл.)

II-4. Войны республик

…И видела, как в мареве костра,
дрожавшем между пламенем и дымом,
беззвучно рассыпался Карфаген
задолго до пророчества Катона.

         Иосиф Бродский

 

Маленькая республика мужественно и успешно противостоит вторжению гигантской деспотии – такие эпизоды случаются не часто в мировой истории, но к ним хочется возвращаться снова и снова, заряжаться от них бодростью и надеждой.

6-й век до Р.Х., восточное побережье Средиземного моря. Вавилонский царь Навуходоносор Второй, разбив египтян, покорив Сирию, захватив Иерусалим и угнав иудеев на работы в своих каменоломнях, дошёл до Финикийской респуб-лики. Десять лет он осаждал её главную крепость, город Тир, но взять так и не смог.[1]

5-й век до Р.Х. Могучая армия Персидской империи, раскинувшейся на огромной территории Ближнего Востока и Малой Азии надвигается на свободные греческие полисы и Афинскую республику. Но свободолюбивые греки бьются самозабвенно и оставляют в анналах истории даты знаменитых побед: Марафонская битва (490), морское сражение у острова Саламин (480), разгром персов под Платеей (479).

13-й век по Р.Х. Молодая Новгородская республика отбивается от шведов, наступающих с севера, немецких рыцарей, атакующих с запада, монголов, грозящих с юга, и превращается в цветущее государство, куда стекаются толпы купцов из Европы и Азии.

17-й век, год 1672. Людовик Четырнадцатый французский и Карл Второй Английский, заключив тайный договор, одновременно напали на Голландию, чтобы уничтожить этот оплот протестантизма в Европе. «Неужели вы не видите, что ваша страна погибла?» – сказал английский посланник Вильгельму Оранскому, покидая Амстердам. «Есть очень простой способ не увидеть её конца, – ответил вождь голландцев. – Умереть в последнем окопе». И после двух лет боёв на суше и на море голландцы отразили вторжение двух самых мощных монархий Европы.[2]

Век 20-й, год 1939. Заключив союз с Гитлером, Сталин отдал приказ своим маршалам вернуть Финляндию под власть России. Миллионная армия, оснащённая артиллерией, танками, авиацией, вторглась в маленькую республику. Пять месяцев длилась неравная война. Финны сражались за каждый дзот, за каждую сосну, за каждый сугроб. В конце Сталину пришлось удовольствоваться небольшими территориальными приобретениями, но финны отстояли свою независимость и вскоре создали процветающую цивилизованную страну.

И, наконец, главное военное чудо наших дней – независимая республика Израиль, раз за разом отражающая атаки миллиардного мусульманского мира.

Увы, политический атлас земного шара меняется быстро и непредсказуемо, издателям приходится редактировать его и переиздавать чуть не каждый год. Так было на протяжении всей мировой истории. И если множество республик получали общие границы, они неизбежно начинали воевать не с деспотиями, а друг с другом.

Античные республики

Перенесёмся в Золотую эпоху Античности, в Древнюю Грецию пятого века до Р.Х. Вторжение огромной персидской армии в 490, а потом и в 480 годах породило в греках такой порыв к сплочению, что им удалось отразить захватчиков. Афинская республика и её лидеры, Фемистокл и Аристид сыграли решающую роль в этой борьбе. Созданный для обороны могучий флот, разгромивший персов, вскоре превратился в инструмент создания сильной морской державы, рассыпавшей свои колонии по всему побережью Эгейского моря. Афины сделались богатым торговым центром тогдашнего мира, афинские суда можно было увидеть в портах Малой Азии, Египта, Карфагена, Сицилии, Черноморья.

Однако на строительство и содержание флота требовались огромные средства. Частично эти средства приносили серебряные рудники, частично – торговля, но  главную долю вносили в виде подати союзные греческие города, вступившие в созданную афинянами Делосскую лигу. Если эти города пытались проявить самостоятельность или выйти из лиги, их протесты подавлялись. «Собираемые взносы часто тратились на украшение Афин или даже на войны против других греков. В 432 году они достигли огромной суммы в 460 талантов. Афинский лидер Перикл эффективно подавил восстания в Эгине (457), Эвбее (446), на Самосе (440). Афинская демократия, идолизировавшая свободу внутри республики, управляла союзниками с имперской жёсткостью».[3]

Описывая политический расклад сил внутри греческих полисов-государств, историки выделяют две главные партии: сторонники аристократического правления против сторонников правления демоса. Аристократическая партия каждого полиса искала внешней поддержки у Спарты, демократическая – у Афин. Это глубинное политическое противоречие привело к долгому военному конфликту, который вошёл в историю под именем Пелопонесской войны (431-404).

Если союзники одной из главных держав вступали в войну между собой, всегда существовала угроза вмешательства другой супердержавы. На перешейке, отделявшем Пелопонес от остальных Балкан, располагались два полиса: Коринф и Мегара. Оба были союзниками Спарты, но когда между ними возник военный конфликт из-за пограничных споров (460), спартанцы отказались вмешиваться в качестве арбитра. Мегара, терпя военные поражения, обратилась за помощью к Афинам. Для тех было очень важно иметь Мегару в качестве союзника, ибо её территория блокировала возможность нападения Спарты на Аттику по суше. Афиняне пришли на помощь Мегаре, вступили в войну с Коринфом. Этот конфликт длился 15 лет (459-445), его иногда называют Первой Пелопонесской войной.[4]

Военные и политические конфликты, раздиравшие Древнюю Грецию в 5-ом веке до Р.Х., дали обильную пищу для поисков философской мысли, которые увенчались созданием двух знаменитых трудов: «Государство» Платона (360 год) и «Политика» Аристотеля (335-322). Платон в своём произведении даёт программу создания идеального государства. Аристотель не позволяет себе увлекаться фантазиями, он анализирует те реальные формы социальных структур, которые представали перед его взором в бурлящей политической жизни античного мира. Созданная Аристотелем схема возможных политических устройств остаётся применимой для всей последующей истории, включая и наши дни.

 «Политический быт государства определяется родом верховной власти, верховная же власть может принадлежать либо одному человеку, либо меньшинству, либо большинству. Если всё внимание власти будет обращено на собственный интерес, то в этом случае политическое устройство представляет собой уклонение от правильного… Уклонения следующие: в противоположность царству – тирания; в протовоположность аристократии – олигархия; в противоположность республике – демократия».[5]

Правление большинства может так же легко превратиться в деспотизм, как и монархия.

«Там, где ослабевает власть закона, обыкновенно появляются демагоги. Народ в этом случае есть монарх – как бы одно лицо, состоящее из многих. И властвовать он хочет монархически, не подчиняясь закону, но деспотируя; оттого льстецы у него в большой чести. Такая демократия соответствует тирании… В обоих случаях власть деспотически относится к лучшим людям в государстве».[6]

История Афин в 5-ом веке до Р.Х. давала Аристотелю множество примеров того, как демократия преследовала, изгоняла, судила и даже казнила своих лучших вождей.

В 489 году афинский полководец Мильтиад, разбивший персов у Марафона, уже год спустя после своей победы был разорён судами и штрафами и вскоре умер.

Другой видный участник этой битвы, военачальник и политик Аристид, подвергся изгнанию в 482 году.

В 471 году Фемистокл, создатель афинского флота, победивший персов в морской битве при острове Саламин, вынужден был бежать из Афин, спасаясь от ложных обвинений в измене и святотатстве.

В 461 году изгнан сын Мильтиада, Кимон, побеждавший персов в битвах на суше и на воде.

В 416 году полководец и политик Алкивиад, отправившийся с флотом на войну в Сицилию, был ложно обвинён в богохульстве и вынужден искать убежища в Спарте.

Но своей кульминации эта тенденция достигла в 406 году. Афинский флот одержал важную победу в битве у Аргинусских островов. Необходимо было преследовать остатки спартанского флота, чтобы не дать им соединиться с другой флотилией, спешившей на помощь. Восемь из десяти стратегов-капитанов устремились в погоню, двое остались на месте, чтобы спасать тех моряков, чьи суда были разбиты и извлекать из воды тела погибших для предания земле со всеми положенными обрядами.

Но тут разразился сильный шторм. Спасательная операция оказалась невыполнимой. И когда победоносные капитаны вернулись в Афины, их политические противники сумели добиться в Ареопаге суда над ними за неисполнение священных обрядов. Родственники погибших моряков подливали масла в огонь, требуя возмездия. Сократ красноречиво выступал в защиту капитанов, но это не помогло. Все десять были осуждены и подверглись казни. Оставшись без своих лучших командиров, не имея кандидатов, которые рискнули бы занять их места, два года спустя Афинская коалиция проиграла Пелопонесскую войну.[7]

Преследование наиболее способных не ограничивалось сферой политики и военного дела. Вот как описывает положение дел замечательный французский историк 19-го века Фюстель-де-Куланж:

«Бедняк поднял против богатства настоящую войну. Война эта прикрывалась сначала законными формами: на богатых взваливали все общественные расходы, обременяли их налогами, велели им строить триремы, требовали, чтобы они давали народу представления. Потом усилили в судах денежные пени: за малейшую погрешность приговаривали к конфискации. Трудно сказать, сколько людей было осуждено на изгнание только за то, что они были богаты… Но число бедных всё росло. Тогда они воспользовались своим правом голоса, чтобы установить или уничтожение долгов, или сплошную конфискацию, и этим водворить всеобщее и полнейшее расстройство».[8]

В эпоху Римской республики (5-2 века до Р.Х.) войны между городами, находившимися на Апеннинском полуострове, происходили чуть ли не ежегодно. Причём победа одной стороны отнюдь не означала исчезновения другой с политической карты. В 483-474 годах шла война между Римской республикой и Этрусским городом Вейи. Римляне признали поражение, но сохранили независимость. Им удалось взять реванш лишь в 396 году и присоединить Вейи к своему растущему государству. «Противоборство с самнитами длилось 37 лет и только в 290 году Самниум согласился на мир. Римляне не предписали храброму народу никаких позорных или унижающих условий, не потребовали никаких территориальных уступок».[9]

 «Рим – единственная из всех гражданских общин, умевшая войной приумножить своё население. Он держался политики, неведомой всему остальному греко-италийскому миру: он приобщал к себе то, что побеждал, побеждённых превращал понемногу в римлян».[10]

Однако этот дальновидный политический расчёт переставал что-то значить, когда происходило военное столкновение с противником, угрожавшим самому существованию республики. А именно такая ситуация возникла, когда началось многолетнее противоборство Рима с Карфагеном.

Если строго придерживаться классификации Аристотеля, Карфаген, как и Спарту, следовало бы называть не республикой, а аристократией, в которой установилось правление меньшинства. Законодательная власть там принадлежала сенату из трёхсот человек, занимавших свои должности пожизненно. Над сенатом стоял Совет старейшин из тридцати членов. Для управления страной и командования военными силами совет назначал двух суфетов, что соответствовало двум консулам в Риме или двум царям в Спарте.

Но в 237 году до Р.Х. карфагенский полководец Гамилькар Барка прибыл с войском на Пиренейский полуостров и покорил его южную часть. Не очень считаясь с распоряжениями из Карфагена, он создал там колонию, которая быстро стала приобретать черты независимой республики точно так же, как за пять веков до этого сам Карфаген отпочковался от Финикии. К тому моменту, когда эту новую республику Баркидов возглавил сын Гамилькара – Ганнибал, – она уже оказалась способна создать вполне боеспособную армию, с которой Ганнибал двинулся на Рим в 219 году, практически без санкции и помощи карфагенского правительства.

Силы были явно неравны. Но Ганнибал хорошо знал внутриполитическую обстановку на Аппенинском полуострове и надеялся найти там много союзников. Он оказался прав.

Его заальпийские победы ошеломили современников. Он разбивает римлян при Тицине и Требии (218), при Тразименском озере (217) и наконец, самая блистательная победа – на восточном берегу Италии, у местечка Канны (216). В этой битве Ганнибал разместил лучшие подразделения своей армии на флангах, а в центре поставил легковооружённых воинов, которые вскоре начале поддаваться фронтальной атаке римлян. Когда фронт карфагенян прогнулся, фланги смогли захлестнуть противника как клещами.[11] Римляне потеряли около семидесяти тысяч убитыми, включая одного консула и восемьдесят сенаторов.

После этого разгрома главнокомандующий римлян, диктатор Фабий Максим, старался избегать решительных сражений, но делал всё возможное, чтобы не допустить присылку подкреплений врагу из Испании и Африки. За свою осмотрительность он получил в народе прозвище «кунктатор» – «медлитель». В свою очередь, Ганнибал старался использовать политические разногласия внутри Римской республики и привлечь на свою сторону те города, в которых бурлило недовольство главенствующим положением Рима. Он не поддался призывам своих генералов штурмовать столицу, но стал заключать союзы с недовольными.

После победы под Каннами эта политика начала приносить плоды. «Произошла чудесная метаморфоза в стратегическом положении Ганнибала. Ещё недавно у него не было ни одного города на полуострове, ни одного рынка, ни одного порта, его солдаты питались лишь тем, что удавалось награбить в округе, ему некуда было отступать. И вдруг он стал повелителем многих городов в Италии, и даже Капуя, второй по величине и богатству город, перешла на его сторону».[12]

Многие эпизоды этой войны показывают, какое внимание Ганнибал уделял политическим аспектам и как хорошо был осведомлён о внутренней борьбе в Риме. Например, ему было известно, что некоторые сенаторы критиковали диктатора Фабия Максима за его осторожность и медлительность. Высказывались даже предположения, что он вступил в тайный сговор с врагом. Ганнибал приказал отряду, отправленному за фуражом в тот район, где находились поместья Фабия, разорить всю округу, только владения Фабия оставить нетронутыми. Естественно, это добавило правдоподобия подозрениям в измене.[13]

Конечно, римляне посылали карательные экспедиции против городов, перекинувшихся на сторону врага. Война приобретала характер гражданской. Но глубинные корни конфликта оставались теми же, что и в Греции во время Пелопонесской войны. «В бытность в Италии Ганнибала взволновались там все города; но дело шло тут вовсе не о независимости: в любом городе аристократия была за Рим, плебс – за карфагенян».[14]

Видимо, поддержка, оказанная плебсом карфагенянам была так серьёзна, что римлянам не удалось победить Ганнибала, пока он оставался в Италии. Только когда они послали консула Сципиона в Африку с большим войском, Карфаген был вынужден отозвать своего полководца для обороны столицы. Однако в битве при Заме (202) непобедимый Ганнибал был разбит Сципионом, и карфагенянам пришлось заключить мир, по которому они утрачивали все свои владения за пределами Африки.

Термины «патриции» и «плебеи» остаются в нашем сознании слишком привязанными к конкретной эпохе, к конкретной стране. Чтобы сравнивать и сопоставлять политические процессы в разных странах, было бы удобнее перейти к тем терминам, которые мы ввели в предыдущих главах: высоковольтные против низковольтных, дальнозоркие против близоруких. Тогда мы сможем условиться называть аристократическими те государства, в которых дальнозоркие, из страха перед близоруким большинством, установили жёсткие сословные и кастовые перегородки. Демократическими – те, в которых разрешён лёгкий переход из статуса управляемых в статус управляющих, в соответствии с природной одарённостью человека.

Дав себе эту терминологическую поблажку, мы можем теперь перенестись на тысячелетие вперёд.

Республики эпохи Возрождения

В конце 1-го века до Р.Х. невероятно разросшаяся Римская республика превратилась в настоящую монархию с императором во главе, хотя сохранила многие внешние атрибуты правления большинства: регулярные формальные выборы, обсуждение законов в сенате, сменные судьи и так далее. Республиканская форма правления исчезла с исторической арены почти на тысячу лет. Это произошло потому, что миллионам кочевников и мигрантов, переходивших в земледельческую стадию цивилизации, было не по силам выстраивать и сохранять такую сложную социальную конструкцию. Верховный вождь отдаёт команду, его тысяченачальники и стоначальники передают её дальше, все подчиняются беспрекословно – такой порядок отношений был понятен и знаком закалённым воинам. И вся Европа покрылась новыми королевствами и княжествами, в которых порой даже не знали, что означает слово «выборы».

Больше десяти веков должно было пройти, прежде чем на Апеннинском полуострове вновь начали появляться независимые городские комунны, постепенно превращавшиеся в республики: Болонья, Венеция, Генуя, Лукка, Пиза, Сиена, Флоренция и другие.

Военные конфликты начали вскипать между ними с такой же неизбежностью, как когда-то между греческими полисами или римскими городами. Если посмотреть на карту Флоренции в 1300 году, это маленькое пятнышко на берегу реки Арно. К 1377 году республика сумела присоединить к себе города Верния, Пистойя, Прато, Вольтера с прилегающими к ним территориями. К 1433 году к этому добавились Рокка, Кастигиорно, Ареццо, а главное – была завоёвана Пиза (1406) и куплено у Генуи Ливорно (1427), что дало выход Флоренции к Средиземному морю и превратило в морскую державу.[15]

Так же быстро расширялась Венеция. За господство на море она вела долгие войны с Генуей в 1353-55 и 1378-81 годах, из которых вышла полной победительницей.[16] Расположенная на островах республика нуждалась в плодородных землях, чтобы не зависеть полностью от импорта продовольствия. «В начале 15-го века она присоединяет к себе Верону, Виченцу, Падую, Беллуно и Фельтре. Разбив турецкий флот, смогла захватить всю Далмацию на восточном берегу Адриатического моря».[17]

Войны велись постоянно, однако они никогда не достигали такой кровопролитности, как во времена античности. Как правило, республики нанимали для военных действий профессионального кондотьера с отрядом наёмников, и эти воины не спешили жертвовать своими жизнями. Латы, кольчуги, щиты делались из очень прочной стали, так что нанести всаднику смертельный удар было нелегко. Об этом пишет Николо Макиавелли в своей «Истории Флоренции», и его саркастическая интонация не может ставить под сомнение подлинность информации:

 «При столь полном разгроме миланцев в 1440 году, при том, что сражение продолжалось четыре часа, погиб всего один человек и даже не от раны, а от того, что свалился с лошади и испустил дух под копытами коней… При осаде Кампильи в 1448 году двести человек перебежали к противнику, потому что в их лагерь не завозили достаточно вина… В битве флорентийцев с венецианцами в 1467 году ни одни воин не пал, ранены были только несколько лошадей…».[18]

Внутренние раздоры в республиках приводили к более кровопролитным стычкам, чем война. С грустью сравнивает тот же Макиавелли нравы родной Флоренции с нравами Древнего Рима:

«Противоречия, возникавшие в Риме между народом и нобилями приводили к спорам; во Флоренции они выливались в уличные схватки… Народ римский стремился пользоваться той же полнотой власти вместе с нобилитетом, флорендийский же народ хотел править один без участия нобилей… В Риме спорам ставило предел издание нового закона, во Флоренции они оканчивались лишь смертью и изгнанием многих граждан…».[19]

Однако в истории многих итальянских республик были периоды, когда народное сознание демонстрировало настоящую политическую мудрость и прозорливость. В 13-ом веке городские комунны Вероны, Тревизо, Болоньи, Флоренции и других одна за другой выносили декреты об освобождении крепостных и колонов и уплачивали их владельцам соответствующий выкуп. «Ни в одной другой западно-европейской стране мы не знаем примеров, когда хотя бы отдельные крупные города заставляли отпустить на свободу большое число крепостных и сами вносили за них выкуп».[20]

Думается, именно эта готовность расширять свободу труженика, делать его полноправным гражданином, открывать способным путь наверх сыграла огромную роль в увеличении богатства и военной силы итальянских республик в эпоху Ренессанса. В эти годы они подчиняли себе многие территории за пределами Апеннинского полуострова. Генуя имела колонии и торговые центры в Испании, Африке, Эгейском и Чёрном морях, захватила острова Корсику, Сардинию, Хиос. Так же далеко простирались владения Венеции. Эти две торговые супердержавы побеждали флотилии Византии и Турции. Их военное соперничество друг с другом протекало с переменным успехом. Только в 1381 году, после столетия конфликтов и победы над генуэзцами под крепостью Кьоджи, венецианцы заключили Туринский мир, дававший им серьёзные преимущества.

Пока в Средиземном море доминировали флотилии итальянских республик, в континентальной Европе всё большую роль и влияние начинали приобретать итальянские банки. Особенно в этой сфере преуспели флорентийцы. Все европейские монархи нуждались в деньгах для ведения своих войн, а пересылка крупных сумм была делом ненадёжным и долгим. Постепенно конторы итальянских банков появились в Лондоне, Париже, Цюрихе, Амстердаме и многих других городах. Банковское дело приносило Флоренции почти такой же доход, как производство и продажа сукна.

Не отставала от Флоренции и Генуя. Макиавелли так характеризует степень влияния, достигнутую в этой республике главным банком:

«Большая часть земель и городов, состоявших под управлением Генуи, перешла в ведение Банка Святого Георгия: он хозяйничает в них, защищает их и каждый год посылает туда своих открыто избранных правителей, в деятельность которых государство не вмешивается… Оттого в Генуе так легко происходят всевозможные перевороты, подчиняющие генуэзцев то власти одного из их сограждан, то даже чужеземца, ибо в государстве правление всё время меняется, а в Банке Святого Георгия всё прочно и спокойно».[21]

Возможно, финансовые услуги итальянских банков сыграли свою роль в том, что европейские монархи редко вторгались на Апеннинский полуостров. Если это происходило, то не для завоевания тех или других республик, а для достижения какой-то конкретной цели. Так например, в 1310 году император Священной Римской империи Генрих Седьмой прошёл с войском половину Италии только для того, чтобы императорская корона была возложена на него в Риме. В 1494 году французский король Карл Восьмой, с 30-тысячным войском пересёк территории Миланского княжества, Флорентийской республики и владения Ватикана, чтобы реализовать свои притязания на королевский трон в Неаполе.[22] В 1526 году император Карл Пятый оккупировал Рим, взял в плен папу Климента Седьмого и заставил его отказаться от союза с французским королём Франциском Первым.[23]

Кроме того, политический опыт учил королей и императоров, что население вольных республик очень плохо подчиняется монархическим порядкам. Если  их подчинить силой, опасный микроб свободолюбия может быстро распространиться внутри королевства и подточить устойчивость трона. Представляется весьма поучительным и многозначительным тот факт, что завоевать и покончить с независимостью Генуи, Флоренции, Венеции смогла только другая республика – послереволюционная Франция в 1790-е годы.

В 1649 году в Европе Вестфальским миром закончилась Тридцатилетняя война, а в Англии после окончания гражданской войны (1642-1647) и казни короля Карла Первого к власти пришёл Оливер Кромвель. На карте возникли две республики, Англия и Нидерланды, исповедующие протестантизм, имеющие давнишние дружеские связи, разделённые только Ла-Маншем. И что же? Уже в 1652 году между ними загорелась кровопролитная война на море.

Торговое соперничество, конечно, сыграло свою роль. Но повод для войны был смехотворный. Англичане стали требовать от иностранных судов в знак приветствия спускать корабельные флаги не только при встречах в открытом море, но и в портах. Голландский адмирал Мартен Тромп отказался подчиниться этому правилу, и произошло сражение вблизи Дувра, за которым последовали многие другие. В решающей Схевингенской битве (1653) адмирал Тромп погиб, но англичане были вынуждены снять блокаду побережья.[24]

Республики Нового света

Открытие американского континента в 1492 году и последовавшее освоение его внесли огромные перемены в расклад сил в мировой политике. Теперь перед европейскими государствами открылись бескрайние перспективы территориальных захватов. Испания, Англия, Франция, Голландия, Швеция, Дания, Португалия наперегонки стали осваивать колонии за океаном. Управлялись они губернаторами, назначаемыми короной, применявшими все приёмы монархического правления. Даже голландский губернатор Стёйвесант пытался править в Нью-Амстердаме как заправский деспот. Местные бюргеры не стерпели этого и предпочли перейти под власть англичан, в связи с чем в 1664 году их город стал Нью-Йорком.

Первая независимая республика в Западном полушарии появилась только в 1776 году. Вряд ли американцом удалось бы победить в Войне за независимость (1775-1783), если бы им на помощь не пришла могучая Франция. Видимо, правительство Людовика Шестнадцатого плохо знало историю и забыло, каким заразительным бывает пример успешных республиканских переворотов. Оно видело только удачную возможность ослабить своего вечного врага – Великобританию – и не смогло предугадать революционного взрыва в собственной стране, который во многом вдохновлялся Джефферсоновской «Декларацией независимости».

В 1824 году примеру США последовал их южный сосед – Мексика. Казалось бы, у двух новоявленных республик не было поводов для серьёзных конфликтов. По обе стороны разделявшей их границы лежали огромные слабозаселённые территории. В какой-то момент правительство Мексики даже пригласило американских фермеров селиться на землях к югу от границы, сегодня составляющих штат Техас. Около тридцати тысяч американцев воспользовались этим приглашением и стали успешно возделывать плодородную почву.

Увы, после отделения от Испании многие образованные дальнозоркие оставили страну, и правительство Мексики формировалось из людей, имевших очень мало политического опыта. Они стали притеснять американских поселенцев, облагать их поборами и запретами, а в 1830 году закрыли границу для новых желающих. Терпения американцев хватило на шесть лет, после чего они взбунтовались и объявили Техас независимой республикой. Генерал Санта Анна двинул против них мексиканскую армию, но после первоначальных успехов (захватил форт Аламо и перебил весь его гарнизон) потерпел поражение от техасцев и даже попал в плен.

Независимая республика Техас просуществовала десять лет. За эти годы в Америке укрепились политические настроения, базирующиеся на вере в «Предназначение Америки». «Это означало, что Соединённым Штатом было назначено владеть всей северной частью континента. На выборах 1844 года Демократическая партия выступала не только за присоединение Техаса, но и за оккупацию Орегона и Калифорнии. Соблазн расширения, сулившего выгодную торговлю с Китаем, родил мечту о завоевании Тихоокеанского побережья».[25]

В 1845 году новый американский президент Джеймс Полк предложил мексиканцам договориться о новых границах, а также продать США Северную Калифорнию – тогда ещё почти не заселённую. Те отказались даже обсуждать эти предложения. Вскоре пограничные стычки перешли в полномасштабные военные действия. Сражения продолжались до тех пор, пока американцы не высадились в Вера-Круз и не взяли штурмом столицу Мехико-сити. После этого в феврале 1848 года был подписан мирный договор, по которому к американцам переходили все территории, запрошенные президентом Полком, но Мексика получала компенсацию в размере 15 миллионов долларов.

В сущности, страшную братоубийственную войну 1861-1865 годов можно было бы интерпретировать как войну двух республик: одной – со столицей в Вашингтоне, другой – в Ричмонде. Но я предпочитаю рассмотреть её в соответствующией главе – о войнах гражданских.

Пока же хотел бы вглядеться в другой конфликт: войну США с Испанией в 1898 году. Правда, это была война, затеянная республикой против многонациональной империи. Но она представляется мне уникальной по отсутствию веских мотивов, убедительных стимулов, ясно сформулированных целей и причин. История этого военного пожара зафиксирована в таком количестве документов, отчётов, дневников, мемуаров, газетных и журнальных статей, что невозможно усомниться в подлинности проступающей картины. И самой яркой и неприкрыто агрессивной фигурой на этом полотне высится фигура будущего президента, Теодора Рузвельта.

Принять участие в какой-нибудь войне было его мечтой с детства. Причём, не очень важно – с кем и ради чего. Уже в 1889 году он писал другу: «Я был бы не против, если бы у нас затеялась свара с Германией. Бомбардировка с моря Нью-Йорка и других прибрежных городов была бы хорошим уроком, подтверждающим необходимость усилить оборону нашего побережья».[26] В другом письме выражал желание выбить испанцев с Кубы и британцев из Канады. Их флаги должны исчезнуть с карты Северной Америки, требовал он.[27]

Рузвельт был отнюдь не одинок в этих воинственных настроениях. Газеты Вильяма Хёрста выходили с передовицами, расписывающими жестокость испанских властей по отношению к кубинским сепаратистам, воевавшим за независимость острова. Испанцы пытались интернировать сельское население в специальных лагерях (такую же тактику США применяли потом во Вьетнаме), и фотографии измождённых женщин и детей печатались крупным планом. Похожая ситуация сложилась и в другой испанской колонии – на Филиппинах: партизанская война за независимость, зверства с обеих сторон, давление США на правительство в Мадриде.

Президент Уильям Маккинли находился в очень трудной ситуации. В его памяти были живы страшные картины войны Севера и Юга. Он был уверен, что ни кубинцы, ни филиппинцы не смогут создать устойчивое самостоятельное государство, что они станут очагами кровопролитий и беззаконий, какими стали Гаити и многие южно-американские страны, получившие независимость в начале 19-го века. Но, поддаваясь политическому давлению, он отдал приказ американскому крейсеру «Мэйн» отправиться с дружеским визитом в Гавану. Крейсер прибыл туда в январе 1898 года и бросил якорь рядом с торговыми судами и испанскими военными кораблями. А поздним вечером 15 февраля в порту раздался оглушительный взрыв, и «Мэйн» пошёл на дно, унося с собой 250 моряков, не успевших выбежать из кают и трюмов.[28]

Что тут началось в Америке трудно описать! Призывы к войне теперь звучали с трибун и церковных кафедр, взывали газетными заголовками, гремели в пивных и на стадионах. Президент Маккинли пытался утихомирить страсти, призывал, по крайней мере, дождаться результатов расследования – может быть, просто произошёл взрыв боеприпасов по небрежности кого-то из членов команды. Его обзывали трусом, сжигали его портреты, печатали каррикатуры, на которых он был изображён в чепчике и переднике. Не выдержав этого натиска, в апреле президент объявил о призыве 125 тысяч добровольцев для усиления регулярной армии, насчитывавшей в мирное время всего 28 тысяч.[29]

Теодор Рузвельт к тому моменту занимал пост помощника военно-морского министра. Казалось бы, в этой роли ему открывалась возможность внести максимальный вклад в победу своей страны. Но нет – он подал заявление об уходе с поста и возглавил кавалерийский полк волонтёров. Впоследствии он подробно описал в мемуарах бои на Кубе, раненых, убитых и умирающих от болезней, грохот пушек и свист пуль, атаки на испанские окопы и укрепления. Сознался, что эти четыре месяца боёв отпечатались в его памяти периодом, вызывающим наибольшую гордость и удовлетворение.[30] После войны демонстрировал знакомым пистолет, из которого он собственноручно застрелил испанского солдата.

Параллельно с высадкой десанта на Кубе американский флот нанёс решительное поражение испанскому флоту на Филиппинах. Война закончилась полным разгромом Испании, которая по договору, подписанному в Париже в декабре 1898 года, утратила Кубу, Пуэрто-Рико, Гуам и все острова Филиппинского архипелага. Правда, США обязались выплатить компенсацию в размере 20 миллионов долларов.[31]

Но одно дело – воевать за освобождение угнетённых, другое дело – научить их разумно воспользоваться полученной свободой. Колониализм и империализм оставались ругательными словами в американском политическом лексиконе. И всё же американское правительство, вопреки мощной оппозиции, объявило об аннексии Филиппин. Как и следовало ожидать, филиппинские повстанцы повернули оружие против новых иноземных повелителей. После убийства президента Маккинли анархистом в 1901 году его пост занял Теодор Рузвельт, и это ему довелось расхлёбывать результаты войны, которую он разжигал с таким энтузиазмом.

Партизанская война на Филиппинах отличалась зверствами с обеих сторон. «Тела американских солдат находили с гениталиями отрезанными и запихнутыми в рот трупа. Подражая испанцам на Кубе, американские власти стали сгонять сельское население в лагеря, чтобы оно было лишено возможности помогать повстанцам… Один генерал отдал приказ стрелять по любому подростку, шатающемуся за пределами лагеря. За годы боев на Филиппинах погибло 4000 американцев, в пять раз больше повстанцев, а также 200 тысяч умерло от болезней в лагерях».[32]

Куба прошла через ещё более долгую и кровавую нестабильность и, в конце концов, в 1959 году сменила суровую диктатуру Батисты ещё более безжалостной диктатурой Кастро. Пуэрто-Рико и сто лет спустя остаётся не готовым ни к полной самостоятельности, ни к превращению в один из американских штатов.

Однако все эти печальные последствия не могут поколебать убеждённость сторонника «справедливых войн». В своих мемуарах Теодор Рузвельт десятки раз использует оборот «честь нации».

«Я ненавижу несправедливые войны, ненавижу насилие и кровопролитие… Я ратую за военные приготовления, потому что это лучший способ избегать войны… Я никогда не стану призывать к войне, если только она не окажется последним средством отстоять честь нации».[33]

Но мы хорошо знаем, каким растяжимым бывает понятие «честь нации». Гитлер и Муссолини в своих речах муссировали его бесконечно. У сегодняшних американцев таким же растяжимым оказывается выражение «борьба за демократические перемены». Идолопоклонство перед демократией ставит их перед неразрешимой дилеммой, когда им приходится устраивать судьбу народов, не созревших для неё. Спасать угнетённых от чьей-то тирании – такое увлекательное занятие! И вот сто лет спустя после изгнания «тиранов-испанцев» США, ничему не научившись, атакует тиранов талибов в Афганистане, тирана Саддама Хусейна в Ираке, тирана Каддафи в Ливии и оставляет эти страны в пожарах гражданских войн.

Два юных современника Теодора Рузвельта в начале 20-го века тоже не считали нужным скрывать своё азартное увлечение войной. Молодой Уинстон Черчилль предпринимал немалые усилия, чтобы принять участие во всех битвах, которые вела Британская империя: в Индии, Судане, Трансваале. Эрнест Хемингуэй помчался воевать в Италию уже восемнадцатилетним, потом – военным корреспондентом на фронт греко-турецкой войны (1923), потом в осаждённый Мадрид (1937), потом – в охваченную войной Европу. Оттуда он писал возлюбленной в Лондон:

 «У нас тут жизнь весёлая, полно трупов, немецкие трофеи, стрельба, пыльные дороги, холмы, поля пшеницы, мёртвые коровы, лошади, танки, фургоны, убитые американцы, есть порой нечего, спим под дождём, на земле, в амбарах, на телегах и я не скучаю ни по чему – только по вам».[34]

Примечательно, что все трое – Теодор Рузвельт, Черчилль и Хемингуэй – были также страстными охотиками. В Африке они перестреляли сотни крупных зверей – от буйволов и антилоп до львов и слонов. Если такую кровожадность демонстрируют три лауреата Нобелевской премии (Рузвельт – за мир, двое других – за литературу), то чего мы можем ждать от людей обыкновенных? Станут ли они откликаться на призывы пацифистов и искать других путей для утоления жажды самоутверждения?

Республики наших дней

После Второй мировой войны на Земле почти не осталось монархий. Марокко, Иордания, Саудовская Аравия, Арабские Эмираты, Таиланд – кто ещё? Любой тиран предпочтёт называть себя президентом республики. Формально это облегчает нашу сортировку: любая война нового времени может быть объявлена войной между республиками (например, Ирак против Ирана в 1980-е) и подвергнута анализу в этой главе. Не будем злоупотреблять открывшейся возможностью и ограничимся двумя странами, в которых, действительно, регулярно происходят выборы и сменяются правительственные органы на местном и федеральном уровне: Индию и Пакистан.

За свою короткую историю эти две республики воевали уже три раза: в 1948, в 1965 и в 1971. Индия каждый раз побеждала. В 1998 году они, одна за другой провели испытания атомной бомбы. Но кроме открытых войн тысячи жизней с обеих сторон каждый год уносят акты террора и антитеррористические операции.

В декабре 2001 года пакистанские террористы атаковали индийский парламент в Дели, в мае 2002 устроили резню женщин и детей на индийской военной базе в Кашмире.[35] Две миллионные армии, вооружённые термоядерным оружием, замерли друг против друга по обе стороны границы. Такая же ситуация возникла в ноябре 2008 года после нападения десяти пакистанских террористов с моря на деловой центр Бомбея (Мумбаи). Результат: 195 погибших, сотни раненых, сгоревшие отели и деловые конторы.

В своё время Первая мировая война началась из-за того, что Сербия отказалась выдать Австрии террористов, виновных в гибели эрцгерцога Фердинанда в Сараево. Сегодня Индия требует, чтобы Пакистан перестал укрывать террористов, совершающих нападения с его территории. Пакистан заявляет, что это не террористы, а геройские борцы против угнетения мусульманского меньшинства в Индии.

Разгул терроризма внутри самого Пакистана не оставляет надежд на стабилизацию в обозримые годы. Даже в те периоды, когда армия брала власть в свои руки, межплеменная и межрелигиозная вражда выплёскивалась на поверхность кровавыми столкновениями. Талибы тоже находят приют в горных районах северо-запада и совершают оттуда атаки на американские войска в Афганистане. Усама бен Ладен много лет скрывался в Пакистане после атак 11-го сентября 2001 года, жил с семьёй в доме неподалёку от военной базы и, по слухам, даже лечился там.

Многими чертами конфликт между Индией и Пакистаном напоминает конфликты между народами, находящимися на разных ступенях цивилизации, описанные выше в Главе II-2. Есть много признаков, указывающих на то, что Индия ушла гораздо дальше по дороге, ведущей из земледельческой стадии в индустриальную. Пакистан же по ключевым критериям выглядит безнадёжно отсталым.

До сих пор почти половина его населения – неграмотны. В сфере высшего образования доминируют религиозные медресе, их насчитывается около сорока тысяч. Именно там воспитывались кадры для движения талибан (один из возможных переводов слова «талиб» – «студент»), укрепившегося в Афганистане.[36]

В юридической сфере древние верования и законы шариата имеют больший вес, чем римское право. Подозреваемого в убийстве могут заставить пройти по раскалённым углям в доказательство своей невиновности (не будет ожогов – значит, не убивал). Брат заподозрил сестру в том, что она вступила в связь с женихом до брака. Он убил обоих, и ему не было предъявлено никаких обвинений, ибо «убийства в защиту чести ненаказеумы».[37] Лучший способ избавиться от жены – обвинить её в прелюбодеянии, за что полагается смертная казнь.[38]

Пакистанские интеллектуалы принимали активное участие в антибританском движении, но когда страна обрела независимость, они начали покидать её, ища в Европе и Америке спасения от нищеты и хаоса. Лидеры Пакистана один за другим погибали насильственной смертью: президент Зульфакир Бхутто свергнут военными и казнён в 1979, президент Зия-уль-Хак гибнет в подстроенной авиакатастрофе в 1988, премьер-министр Беназир Бхутто убита террористами в 2007. На президента Мушаррафа, правившего страной с 1999 по 2008, было совершено четыре покушения, он чудом избежал смерти.

Главным инструментом всех политических процессов в Пакистане стал автомат Калашникова. Город Караччи, по слухам, обогнал Бейрут по числу погибших в этнических и криминальных конфликтах, а также по числу погибших и похищенных иностранцев.[39]

Всё содержание данной главы склоняет нас к простой и печальной мысли:

Учреждение республиканского правления не может гарантировать миролюбия государства.

Успешные республики начинали богатеть и увеличивать свою военную мощь, но само наличие военной силы соблазняло их пускать её в дело для решения международных конфликтов. За 70 лет, прошедших с конца Второй мировой войны, американские самолёты и вертолёты наносили бомбовые удары по многим столицам независимых государств: Пхеньян (Северная Корея, 1950-53), Ханой (Северный Вьетнам, 1963-1973), Пном-Пень (Камбоджа, 1969-1973), Сент-Джорджес (Гренада, 1983), Триполи (Ливия, 1986), Панама-сити (Панама, 1989), Могадишо (Сомали, 1993), Белград (Сербия, 1999), Кабул (Афганистан, 2002), Багдад (Ирак, 2003), снова Триполи (2011).

То, что Вил Дюрант написал об Афинской республике, можно отнести и к сегодняшним США: идолизируя свободу внутри своей страны, они обращаются с союзниками с имперской жёсткостью. Созданная Афинами Делосская лига очень напоминает альянс НАТО. И также от членов этого альянса требуют активного финансового участия для нужд обороны.

Другое сходство республик Нового времени с республиками античности – неспособность народов ценить своих лидеров. Как только закончилась Вторая мировая война в Европе, победителя Черчилля проваливают на выборах 1945 года. То же самое в 1990: в Англии проваливают Маргарет Тэтчер, победившую в Холодной войне, а в 1992 в США – Буша-старшего, разбившего Саддама Хуссейна.  Судебным преследованием грозили Курту Вальдхайму в Австрии, Никсону, Рейгану и Клинтону в США, Берлускони в Италии, Жаку Шираку и Николя Саркози во Франции, Кристине Киршинер в Аргентине, Дилме Руссефф в Бразилии, Михаилу Саакашвили в Грузии, Кристиану Вульфу в Германии, Януковичу в Украине, Нетаньяху в Израиле. За решёткой оказались Беназир Бхутто в Пакистане, Юлия Тимошенко в Украине, Моше Кацав и Эхуд Ольмерт в Израиле.

Избиратели в США и Европе выражают недовольство растущими расходами на оборону. Пока существовал мировой коммунистический блок, он был серьёзной угрозой и оправдывал потраченные миллиарды. Но когда он распался, возникла необходимость создать образ могучего врага, представляющего опасность для свободного мира. С 1993 по 2004 год с этой ролью неплохо справлялся Саддам Хусейн. Какое-то время попытки Ирана создать атомное оружие служили оправданием новых трат на противоракетную защиту. Но после переворота в Украине и присоединения Крыма к России на роль врага № 1 вышел опять безотказный Кремль и его «стремление восстановить империю».

Выражение «новая холодная война» всё чаще всплывает в газетных заголовках и речах политиков. Лидеры обеих сторон решительно заявляют, что не хотят повторения этого опасного явления. Но не может ли оказаться, что именно сорок лет холодной войны спасали мир от ужасов «горячей» термоядерной войны? Что противостояние НАТО и стран Варшавского договора утоляло все три главные страсти человеческой души?

Если позволить себе также утолить страсть нашего ума к широким обобщениям, можно сказать следующее:

Главным горючим материалом пожаров монархических войн является страсть монархов и их генералов к самоутверждению.

Главным горючим материалом войн республиканских является жажда народов к сплочению.

Пришла пора вглядеться в те пожары, в которых сильнее всего полыхает жажда бессмертия: в религиозные войны.

Примечания

[1] Durant, Will. Our Oriental Heritage. The Story of Civilization. Part I (New York: Simon & Schuster, 1965), pp. 223-224.

[2] Green, John Richard. A Short History of English People (London: 1907), vol. 2, p.328).

[3] Durant, Will. The Life of Greece. The Story of Civilization. Part II (New York: Simon & Schuster, 1966), рр. 439-40.

[4] Kagan, Donald. The Peloponnesian War (New York: Viking, 2003), p. 16.

[5] Aristotle. Politics (Oxford: 1885), p 111.

[6] Ibid., p. 126.

[7] Kagan, op. cit., pp. 456-66.

[8] Fustel de Coulanges, Numas Denis. The Ancient City (Garden City, N.Y.: Doubleday, 1956), p. 390.

[9] Mommsen, Theodor. The History of Rome (New York: Free Press, 1957), v. 1, p. 360.

[10] Fustel de Coulanges, op. cit., p. 422.

[11] Plutarch. The Lives of the Noble Grecians and Romans (New York: The Modern Library, 1964), р. 223.

[12] Ibid., p. 224.

[13] Ibid., p. 217.

[14] Fustel de Coulanges, op. cit., p. 428.

[15]Encyclopedia Britannica (Chicago: University of Chicago, 1988), vol. 22, p. 210.

[16] Welpton, Eric. A Concise History of Italy (New York: Bay Publishing, 1965), p. 88.

[17] Hibbert, Christopher. The House of Medici. Its Rise and Fall (New York: William Morrow & Co., 1975), р. 79.

[18] Machiavelli, Niccolo. A History of Florence (New York: 1974), p. 198.

[19] Ibid., p. 207.

[20] Котельникова Л.А. Итальянское крестьянство и город в 11-16 веках (Москва: 1967), стр. 139, 319.

[21] Machiavelli, op. cit., p. 330.

[22] Britannica, op. cit., vol. 22, p. 215.

[23] Hibbert, op. cit., p. 241.

[24] Britannica, op. cit., vol. 11, p. 941.

[25] Churchill, Winston S., arranged by Commager, Henry Steele. History of the English Speaking Peoples (New York: Barnes & Noble, 1994), р. 369.

[26] Thomas, Evan. The War Lovers (New York: Little, Brown & Co., 2010), p. 59.

[27] Ibid., p. 205.

[28] Ibid., p. 207.

[29] Ibid., p. 243.

[30] Roosevelt, Theodore. Autobiography (New York: Charles Scribner’s Sons, 1926), p. 253.

[31] Documents of American History since 1865 (New York: Appleton Century Crofts, 1948), p. 188.

[32] Thomas, op. cit., pp. 386, 388.

[33] Roosevelt, Theodore. Autobiography. Op. cit., pp. 206-7.

[34] Hemingway, Ernest. Selected Letters, 1917-1961 (New York: Charles Scribner’s Sons, 1981), р. 562.

[35] Weaver, Mary Anne. Pakistan. In the Shadow of Jihad and Afganistan (New York: Farrar, Straus and Giroux, 2002), р. 216.

[36] Ibid., p. 93, 38.

[37] Ibid., p. 89-90.

[38] Ibid., p. 102.

[39] Ibid., p. 216.

 

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

AlphaOmega Captcha Classica  –  Enter Security Code